Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 26)
И этот допрос продолжался несколько минут. Не знаю, чем бы он кончился, только дьякону пришла мысль спросить меня:
— Да кто же, позвольте узнать, будет ваш родитель, родитель кто будет?
Я говорю:
— Купец второй гильдии.
— Ну, вот теперь и знаем, кто вы, — обрадовался отец дьякон. — Вы, стало быть, сын купца второй гильдии, так это мы и запишем»[104].
Здесь, в Казанском соборе, с величайшим русским пианистом и композитором Антоном Рубинштейном произошел этот курьезный пытливый допрос, который, однако, имел важные последствия для всей русской музыки.
Выйдя из храма, 27-летний артист задумался о том, что в России не существует такой профессии, как музыкант, а ведь нередко это ремесло определяет все существование человека. Положив жизнь на алтарь искусства, содержа с помощью музыки себя и свою семью, он даже не знает, как назвать себя, к какому классу причислить. Так, бродя между колонн величественного собора, Рубинштейн пришел к мысли о необходимости создания подходящего звания для всех свободных художников.
Чтобы претворить эту идею в жизнь, он, заручившись покровительством великой княгини Елены Павловны, учредил Русское музыкальное общество, при котором в 1862 году открылась Первая российская Консерватория, директором, дирижером и профессором в которой стал, конечно же, главный вдохновитель — Антон Рубинштейн.
Диплом Консерватории наконец-то давал музыканту звание, а вместе с ним и права, и общественное положение.
Литература
«Вера Федоровна любила нашу квартиру, ей нравился старинный дом на углу Конюшенной площади и Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), громадные ворота во двор, маленькая невзрачная дверь в так называемую «парадную лестницу», которая очень плохо оправдывала свое пышное название: лестница была ужасающая, какую только и можно было встретить что в старом Питере. Еще более невзрачная дверь в квартиру — и вы попадали в переднюю, а затем в прекрасную комнату — гостиную. Три больших окна смотрели из нее на бесконечно долго строящийся Храм на Крови, где когда-то был убит Александр II, и на Екатерининский канал…
Когда Вера Федоровна приходила к нам, первым долгом смотрела в окно гостиной: ей надо было убедиться, что на канале храм еще не достроен, вода в канале все такая же мутная и ленивая, а канал все такой же красивый. Для истого петербуржца Екатерининский канал всегда много говорил сердцу»[105].
В этот дом по адресу «Конюшенная площадь, Конюшенное ведомство, корпус 4-й, кв. Прибыткова, 16» часто приезжала знаменитая актриса Вера Комиссаржевская, когда останавливалась у своих друзей Зои и Аркадия Прибытковых, живших здесь с тремя дочерьми — Еленой, Татьяной и Зоей.
Просторную квартиру Вера Федоровна шутливо прозвала «меблирашками», потому что, как в гостиницах и меблированных комнатах, здесь постоянно оставались погостить приезжие друзья и родственники радушной семьи. Двоюродный брат отца семейства Сергей Рахманинов подолгу жил здесь, приезжая из Москвы для участия в концертах Зилоти. В качестве своего «секретаришки» Сергей неизменно выбирал любимицу Зою — свою младшую племянницу, которая вела его расписание, торопила к завтраку и оберегала покой перед выступлениями.
Попеременно останавливаясь у Прибытковых, Рахманинов и Комиссаржевская жили в кабинете Аркадия, но бывали и вечера, когда их пути сходились в этих стенах в одно время. Так однажды в небольшой дубовой столовой в два окна, под мягким светом лампы в абажуре, за чайным столом между двумя артистами разгорелся нешуточный спор. Вера была в то время сильно увлечена искусством Мейерхольда и направила всю свою энергию на реализацию его идей. Сергей же, чуждый новым течениям, считал Мейерхольда экспериментатором и горячо пытался доказать Комиссаржевской, что она губит свой талант. В обиде гости, дорожившие мнением друг друга, но так и не добившиеся понимания, разошлись по своим углам.
Дольше всего Вера Федоровна прогостила здесь в 1904 году, приехав в Петербург с долгих гастролей, чтобы открыть свой собственный театр, который и сейчас находится в здании Пассажа.
Огромная квартира Прибытковых была всегда наполнена светом — тому способствовало анфиладное расположение пяти просторных комнат со множеством окон.
В детскую, где жили три сестры, и в рабочую комнату старшей, Лели, 40-летняя Комиссаржевская заглядывала, чтобы, «как порыв свежего ветра», нарушить скучную атмосферу ученья и помешать девочкам готовить уроки. Здесь, к неудовольствию родителей и восторгу детей, актриса отвлекала их стихами и наводила свой собственный порядок на рабочих столах.
В хозяйской спальне Вера вечерами уединялась с Зоей Николаевной, матерью семейства, чтобы поговорить по душам. Дамы садились в два мягких кресла, расположенных у большого окна, и «думали о жизни».
Главной комнатой дома, как водится, была гостиная, а центром притяжения — два рояля: «Бехштейн», на котором готовился к концертам Рахманинов, и «Блютнер», облюбованный Александром Зилоти, аккомпанировавшем иногда читавшей стихи Вере Федоровне.
В просторной зале в три окна стояли два трюмо красного дерева: «Вера Федоровна забавлялась тем, что, входя в нее, уже из глубины передней видела себя в одном из трюмо: «Расту, расту… вот я уже и большая», — весело кричала она, с радостным смехом подбегая к зеркалу. Ей нравилось видеть себя в рамке красного дерева, как на старинном портрете.
Вечерами она могла часами сидеть на ковре у камина и слушать таинственное щелканье горящих поленьев. Сестры усаживались около нее, она обнимала их, а я сидела, притулившись к маминым коленям… Вера Федоровна начинала рассказывать страшные истории, сочиняла разные небылицы. А поленья догорали, веселый треск их замолкал. Замолкала и Вера Федоровна, долго-долго смотрела в догорающие угли…»[106].
Выходя из этих дверей на Конюшенную площадь, актриса любовалась стоящей наискосок от ворот дома Конюшенной церковью, где когда-то отпевали высоко-ценимого ей Пушкина.
А Храм Спаса на Крови, который наблюдала она из окна, ей во все свои приезды так и не удавалось увидеть в таком виде, как видим его мы сейчас.
Всю ее сознательную жизнь он строился. Двадцать четыре года она видела из окна этого дома незаконченный памятник, возводившийся в память Александру II, смертельно раненному в этом месте террористом-народовольцем Гриневицким. Только в 1907 году работы будут окончательно завершены и Комиссаржевская наконец-то, за три года до своей смерти, сможет увидеть его во всей красе.
Правда, через несколько десятилетий храму придется снова закрыться на реставрацию, и уже новые поколения будут воспевать вечную стройку.
Работы по восстановлению храма после всего, что пережил он за первую половину XX века (в блокаду в нем находился морг, после войны — склад декораций Малого Оперного театра, в 1960-х в куполе обнаружили 150-килограммовый фугасный снаряд), велись едва ли не дольше его первоначального строительства — около 27 лет.
Литература
«Судья: А что вы делали полезного для родины?
Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден… я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу, и не только сейчас, но и будущим поколениям.
Голос из публики: Подумаешь. Воображает.
Другой голос: Он поэт, он должен так думать.
Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?
Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?
Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет»[107].
Именно в этом здании, где когда-то жили выдающийся историк Пыляев и крупный лесопромышленник и меценат Громов, 13 марта 1964 года прошло второе заседание суда над 23-летним поэтом Иосифом Бродским, обвиняемым в тунеядстве. Показательный допрос решили провести здесь, в зале клуба 15-го ремонтно-строительного управления. По окончании пятичасового процесса поэта осудили на максимально возможное поданному обвинению наказание: «Выселить из гор. Ленинграда в специально отведенную местность на срок 5 (пять) лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения. Исполнение немедленное…»[108]. Более того, немногих защитников Бродского среди привезенных на суд рабочих и поносивших поэта незнакомцев, наслышанных об «окололитературном трутне», но никогда не читавших его, осудили за дачу положительных показаний. Высказывания защищавших поэта свидетелей были приравнены к отсутствию партийной принципиальности и неумению разбираться в том, что можно считать талантливым творчеством, а что нет.