Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 28)
Здесь, в огромном доходном доме Тупикова (он занимает квадрат между улицами Глинки, Декабристов и набережной Крюкова канала и представляет из себя комплекс строений, объединенных общими адресом и сообщающимися проходными дворами, открывающими выход на все три улицы), в 9-комнатной квартире на 3-м этаже окнами на канал, прожил первые 27 лет своей жизни Игорь Стравинский. Дом не исчез под ударом бомбы, как думал композитор, а вскоре был восстановлен.
И в 1962 году, спустя 48 лет жизни в эмиграции, Стравинский приехал сюда к племяннице, в дом своего детства, в дом, где умер в 1902 году его отец, куда, несмотря на желание сбежать, возвращался он сам: то к больной матери, то к новоиспеченной жене. В дом, где 40 лет прожил (и умер здесь же) друг семьи и сосед — дирижер Эдуард Направник. Где в гостях бывали Достоевский (Игорь, правда, тогда еще не родился), Римский-Корсаков (он давал здесь Игорю уроки фортепиано два раза в неделю) и, конечно, все артисты Мариинского театра, в котором пел отец композитора. Приехав в СССР с гастролями по случаю своего 80-летия, композитор навестил никогда не встречавшихся с ним, но очень ждавших его родственников, живущих теперь в бывшей квартире Направника (старая была слишком велика). Стравинского с женой встретила Ксения, племянница Игоря, дочь его брата, со своей семьей, самым юным членом которой был 4-летний внук Игорь. Своего тезку композитор называл своим праплемянником.
Домашний ужин должен был продлиться полтора часа, но впервые встретившиеся родственники просидели в этих стенах, вот уже 80 лет связанных с их фамилией, целых четыре.
«Все должно было радовать Игоря Федоровича, должно было предстать перед ним наилучшим образом… Еда должна быть сугубо домашняя… Итак — пирожки с капустой, пирог с яблоками, домашнее варенье и, конечно, вино, водка и всякие закуски… Сохранились кое-какие вещи — бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и др., - которые принадлежали его родителям и которые ему, без сомнения, приятно будет увидеть как напоминание о детских и юношеских годах. Все лишнее убиралось. На столе в импровизированной гостиной было положено кое-что из материалов семейных архивов»[115].
Встречая свой девятый десяток, великий композитор разглядывал сувениры прошлого, к которым относился и этот дом. Из окна вместо тюрьмы, которую он видел в детстве, на него смотрел Дворец культуры имени Первой пятилетки. Город изменился, изменилась страна. «Все совсем не то, и вместе с тем это — Крюков канал с знакомой решеткой…»[116].
Литература
«В конце (Моховой), в доме № 3, поселился в пятидесятых годах Иван Александрович Гончаров… Старый холостяк, он обитает тридцать лет в маленькой квартире нижнего этажа, окнами на двор, наполненной вещественными воспоминаниями о фрегате «Паллада». В ней бывают редкие посетители, но подчас слышится веселый говор и смех детей его умершего слуги, к которым он относится с трогательной любовью и сердечной заботливостью».
В этом небольшом 3-этажном доме последние 35 лет своей жизни провел писатель Иван Гончаров, написавший здесь «Обрыв» и здесь же и скончавшийся от воспаления легких в 1891 году.
Дом принадлежал дипломату Михаилу Устинову, а после его смерти перешел к его сыну, тоже Михаилу, который отказывался брать с Гончарова большую плату за квартиру, чем назначил его отец, и тем самым уступал ее писателю в четыре раза дешевле.
Современники вспоминали, что Гончаров, имевший в расцвете своей литературной деятельности множество знакомых и редко проводивший вечера дома, теперь «жил одиноким, почти анахоретом, в довольно скучной обстановке, все время в одной и той же сумрачной квартире на Моховой, во дворе, в первом этаже; в которую не проникало солнце». Писатель отказывался от посещения даже тех литературных вечеров, где чествовали его собственные произведения и, казалось, стал походить на самого знаменитого из созданных им персонажей — Обломова.
Больше всего в этом доме писатель любил свой кабинет. Он был скромный, небольшой, наполненный безделушками и подарками друзей и поклонников, а письменный прибор, украшавший рабочий стол, был подарен Александром III. Был там и диван, который, по словам писателя Ясинского, «служил натурщиком обломовскому дивану».
Когда на закате жизни Гончарову предложили переехать куда-нибудь за город, чтобы отдохнуть и набраться сил, он сказал: «Я бы, пожалуй, поехал, если бы меня свезли в моем кабинете. Как иной не может разлучиться с женою, умирает от скуки, так я не могу разлучиться с моим кабинетом». Стоит ли говорить, что 79-летнему литератору так никуда уезжать и не пришлось.
Литература
«Дмитрий и я жили с отцом в Санкт-Петербурге во дворце у Невы. Прямоугольный, огромный, он был выстроен в неопределенном стиле неопределенной эпохи; его разные части и крылья окружали просторный внутренний дворик. Из окон на фасаде второго этажа открывался широкий вид на Неву, который летом оживлялся плавающими по реке кораблями. Мы жили с нашими нянями и слугами в покоях на втором этаже. Эта анфилада комнат, наши детские владения, была совершенно изолирована от остальной части дворца. Это был наш собственный мирок, в котором «правили» наша английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.
Они привезли с собой в Россию все обычаи своей родной страны. Они установили в детской свои собственные понятия и принципы и имели абсолютную власть не только надо мной и моим братом, но и над бесчисленной свитой русских горничных, лакеев и нянек. До шестилетнего возраста я едва могла выговорить слово по-русски — ближайшее окружение и члены семьи разговаривали с нами по-английски. <…>»[117].
Именно этот дворец у Невы и эти окна второго этажа вспоминает Мария Павловна, внучка Александра II. Тут прошли недолгие годы беззаботного детства Марии и ее брата Дмитрия, проведенные среди нянек и горничных в отделенных от остальных, детских залах огромного здания.
Мария родилась здесь же, весной 1890 года, всего через год после завершения архитектором Месмахером переделки купленного у потомков барона Штиглица дома для новых хозяев — августейших молодоженов великого князя Павла Александровича, сына Александра II, и великой княгини Александры Георгиевны, дочери греческого короля Георга I. 18-летняя смешливая и добродушная принцесса и серьезный, задумчивый князь на 10 лет старше ее, сочетались браком по любви, мечтая об ожидавшей их здесь, в этом дворце, счастливой семейной жизни.
Недолго очаровательной греческой принцессе, воспетой ко дню своего бракосочетания Афанасием Фетом, довелось наслаждаться в своем новом дворце на Неве спокойной и размеренной семейной жизнью, наполненной уютными посиделками в библиотеке у камина с мужем, отдыхавшим от командования Конным полком, играми с озорной малышкой-дочерью и общением с самыми близкими из императорской семьи друзьями — великим князем Сергеем Александровичем и его женой Елизаветой Федоровной.
Всего через полтора года после появления на свет Марии, 21-летняя Александра скончалась во время преждевременных родов своего второго ребенка Дмитрия. Свидетелями трагедии стали и лучшие друзья пары — Сергей и Елизавета, помогавшая выходить недоношенного ребенка, а в последствии заменившая ему и его сестре мать.
Жизнь в стенах этого дворца изменилась навсегда. Малыши, окруженные прислугой, видели отца дважды в день, когда он поднимался в детскую, чтобы пожелать им доброго утра и спокойной ночи, сдержанно проявляя свою любовь и нежность. Радости встреч с отцом и большие праздники — вот и все события взрослого мира, доступные смотрящим из этих окон на проходящую в городе жизнь ребятам. Редкие гости, подчиняясь чувству долга, иногда заглядывали перекинуться парой слов с няней в комнаты несчастных «сирот» при живом отце — репутация Павла, закрутившего роман с разведенной женой своего бывшего подчиненного Ольгой Пистолькорс, стремительно катилась вниз. Когда Марии было 6, а Дмитрию 5 лет, Ольга родила Павлу сына, а еще через несколько лет пара вступила в морганатический брак, лишивший Павла всех должностей и привилегий, возможности жить в России, и самое главное — детей.