Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 23)
Сегодня, 5-го Июня, сыну Игорю исполнилось 19 лет от рождения. Родился в Ораниенбауме в 1882-м году. 1-го Июня сего года Игорь окончил курс гимназии. В кошелек, купленный ко дню его рождения (вчера у Александра), опущен в подарок Игорю золотой — 10 р.[90]
В 1890-е годы, во времена учебы здесь Стравинского, директором гимназии был знаменитый благотворитель и педагог Яков Гуревич, имя которого навсегда связано с этим зданием. Он привлек для преподавания более 40 выдающихся специалистов и сделал учебное заведение одним из самых престижных в городе. А вот кто являлся основателем и самым первым директором гимназии, преподаватели (среди которых был, например, известный литератор Иннокентий Анненский) и воспитанники старались забыть.
Основал школу и до прихода Гуревича в течение 15 лет ее развивал статский советник Федор Бычков, позже признанный судом виновным в мужеложстве и развращении 11- и 13-летних учеников. Будучи талантливым математиком, блестящим преподавателем и автором задачника по алгебре, Ф. Бычков пользовался популярностью и в других школах. До скандала, положившего конец его карьере, его частная мужская гимназия имела прекрасную репутацию. Плата за обучение была одной из самых высоких в городе, что определяло классовый состав обучавшихся здесь детей. Родителей также привлекали менее формальное, чем в казенных учреждениях, отношение к ученикам и сильный преподавательский состав. Оценить порядки, царившие в гимназии во времена Бычкова, довелось князю Владимиру Оболенскому, поступившему сюда в 1880-году, в 11-летнем возрасте:
«В особенности хорошо велось преподавание в младших классах, где было мало учеников. Так, в третьем классе, куда я поступил, нас было всего 16… Между тем в казенных гимназиях в классах бывало по 40 человек…
Наша детская сплоченность предохранила нас от разлагающего влияния школьных товарищей, которые поступали в средние и старшие классы гимназии. Это были по преимуществу великовозрастные гимназисты, исключенные из других учебных заведений за неспособность, лень или дурное поведение.
Дисциплина в гимназии Бычкова была довольно слабая. Не имели мы и форменной одежды. Это облегчало гимназистам старших классов кутежи и посещения всевозможных «злачных мест». Мы, младшие гимназисты, тоже пользовались своей «штатной» внешностью. Гимназия Бычкова помещалась в собственном доме, на углу Лиговки и Бассейной улицы. В те времена эта часть города была малозаселенной. Улицы и переулки, окружавшие гимназию, были застроены маленькими деревянными домиками; прохожих и проезжих там было мало, и дворники почти не счищали с них снега… После уроков мы отправлялись туда и устраивали форменные сражения: дрались снежками, кулаками, ремнями. Бывало, что участники этих боев возвращались домой с «фонарями» на скулах и кровоточащими носами…
К директору Бычкову мы, гимназисты, относились с огромным уважением. Уроки его были необыкновенно талантливы и увлекательны, а кроме того, он отличался каким-то особым педагогическим тактом: он никогда не повышал голоса, но достаточно было его прямой, строгой фигуре появиться в рекреационном зале, чтобы немедленно прекратились в ней неистовый гомон и драки. Ибо он умел внушить нам к себе не только любовь и уважение, но и страх.
Когда я был в 5-м классе, гимназию купил Я. Гуревич и стал ее директором. Это был почтенный и добрейший человек, прекрасный преподаватель истории, но ни уважения, ни страха внушить нам не смог.
Тем не менее, ему удалось несколько дисциплинировать гимназию. Он завел форму установленного образца, стал исключать из гимназии наиболее кутящих и развращенных гимназистов и несколько повысил учебные требования…
Несмотря на то что гимназия Гуревича… была значительно лучше казенных… все же гимназическая учеба надоела нам до тошноты и день окончания гимназии вспоминаю как один из счастливейших дней моей жизни… Справляли окончание гимназии обедом в ресторане, пригласив на это торжество только одного из учителей — нашего любимца Иннокентия Анненского»[91].
Иннокентий Анненский, преподававший латынь и греческий языки, в течение многих лет был самым любимым учителем гимназистов. Мягкий и терпеливый, витающий в облаках поэт, он не мог заставить учеников усердно заниматься, однако его доброта и самобытность на протяжении 12 лет делали его главным фаворитом среди учеников: «Через несколько лет после окончания мною гимназии, когда на Парнасе русской поэзии внезапно появился новый поэт, утонченный эстет Иннокентий Анненский, начавший печататься впервые в сорокалетием возрасте, мне трудно было представить себе, что это тот самый бледнолицый блондин с козлиной бородкой и задумчивыми глазами, наш милый «Инокеша», как мы его называли»[92]. Анненский проработал здесь при обоих директорах, став для второго, Гуревича, не только ценным кадром, но и хорошим другом.
Первый же, Федор Бычков, был осужден в возрасте 53 лет за развращение трех воспитанников и сослан в Сибирь. За скандальным делом Бычкова следила в то время вся пресса и даже император Александр II, получавший прошения родственников математика (например, его брата Афанасия, директора Императорской публичной библиотеки) облегчить его участь.
Через пять лет Бычкову и правда разрешили вернуться в свое имение, но в столице имя его было предано забвению. Тем временем его детище, полностью выкупленное Гуревичем, успешно просуществовало до 1918 года, причем в последнее десятилетие на посту директора Якова Григорьевича сменил его собственный сын, отучившийся здесь же. После революции в здании в разное время располагались завод, школа, жилые квартиры, фильмотека, офисы.
Литература
«Представление в цирке еще не начиналось. Но на Масленице любят веселиться, и потому цирк, особенно в верхних ярусах, был набит посетителями. Изящная публика, по обыкновению, запаздывала. Чаще и чаще, однако, у главного входа показывались господа в пальто и шубах, офицеры и целые семейства с детьми, родственниками и гувернантками. Все эти лица, при входе с улицы в ярко освещенную залу, начинали в первую минуту мигать и прищуриваться; потом оправлялись, проходили — кто направо, кто налево вдоль барьера, и занимали свои места в бенуарах и креслах.
Оркестр гремел в то же время всеми своими трубами. Многие, бравшие билеты у кассы, суетились, думая уже, что началось представление. Но круглая арена, залитая светом с боков и сверху, гладко выглаженная граблями, была еще пуста.
Вскоре бенуары, над ковровым обводом барьера, представили почти сплошную пеструю массу разнообразной публики. Яркие туалеты местами били в глаза. Но главную часть зрителей на первом плане составляли дети. Точно цветник рассыпался вокруг барьера…
Неожиданно оркестр заиграл учащенным темпом. Занавес у входа в конюшню раздвинулся и пропустил человек двадцать, одетых в красные ливреи, обшитые галуном; все они были в ботфортах, волосы на их головах были круто завиты и лоснились от помады.
Сверху донизу цирка прошел одобрительный говор.
Представление начиналось»[93].
Таким видели цирк Гаэтано Чинизелли в расцвете своей славы. Его любили посещать поэт Александр Блок, писатели Александр Куприн (друживший с семьей владельца и посвятивший цирку не один рассказ) и Дмитрий Григорович (описавший волнительное начало представления в «Гуттаперчевом мальчике») и даже царская семья (за роскошное устройство царской ложи Гаэтано подарен брильянтовый перстень).
Гаэтано был знаменит своей итальянской открытостью и щедростью. На свои деньги он построил Манежный сквер, чтобы компенсировать то, что здание цирка закрывает фасад Михайловского замка, согласился на огромный налог со сборов в пользу дирекции казенных театров и даже, сам будучи наездником, пытался продвинуть закон, приравнивавший цирковых лошадей к артистам с соответствующим размером пайка.
60-летний Гаэтано, всю жизнь проведший среди лошадей, тонко чувствующий их и до последних дней работавший наездником и дрессировщиком, передал любовь к этим животным всей своей семье. Жена Вильгельмина, трое сыновей и три дочери — все, как и отец, были наездниками и работали в цирке: «Семейство г-на Чинизелли и его три сына выводят дрессированных лошадей с редким искусством, как и три дочери на лошадях высшей школы, с изяществом и грацией…»[94].
Пышно украсив впечатляющие интерьеры здания малиновым трипом, скульптурами муз, огромными люстрами, золотом и куполом, обтянутым холстом с собственным изображением верхом на коне, хозяин цирка не забыл и о комфорте обожаемых им животных — конюшни при цирке представляли из себя невиданное зрелище. В благоухавшее духами, украшенное фонтанами, аквариумами и зеркалами отделанное мрамором помещение посмотреть на лошадей допускалась только привилегированная публика и гости семьи. Даже на состоявшихся вскоре похоронах 66-летнего Гаэтано за гробом циркача следовала его любимая лошадь, ведомая старшим сыном итальянца.