Екатерина Королькова – Путь кама (страница 13)

Три юных кама в звероподобном облике с бубнами в руках вошли в зал.

На небе уже сияла полная луна Ольхона, мерцали тринадцать звезд.

Максим, которого друзья толкнули вперед, робко осмотрелся.

На стенах полусферы переливались свежие рисунки зверей, духов с рогами и клыкастыми мордами, созвездия далеких галактик. В центре зияла дыра, из которой наружу тянулась дорожка дыма от костра. По краям юрты разместились два яруса деревянных помостов и десятки неимоверно огромных барабанов.

– Красотища, – изрек пухлый японский мальчик и прошел вперед.

Удар бубнов прогремел и впитался мягкой тканью импровизированный стен так быстро, что мальчишки не успели испугаться, лишь украдкой переглянулись и сделали несколько шагов к центральной арене.

Максим провел взглядом по нижним помостам и понял, что здесь стоят самые опытные шаманы. На их лицах маски животных, а на седых головах шапки с торчащими рогами. В трясущихся от опыта руках шаманы и нагвали держат выцветшие от времени бубны, из которых извлекаются звуки камлания. Двойники звучат стройно и мощно, распаляют магию костра и сердца остальных.

На ступенях выше стоят молодые шаманы и ученики. Самые крупные и сильные из них стучат в натянутые кожаные мембраны барабанов высотой с человека, чтобы помочь старшим в их священных действах. Юные же извлекают мелодичное посвистывание из самодельных флейт. Где-то за деревянным амфитеатром гудят ученические жуки-варганы.

Шаманский вечер был почти в разгаре.

– Хватит мух ловить, – толкнул Макса Ник, и они двинулись дальше.

Стоило троице ступить в центральный круг камлания, где, словно отражение в воде, были выведены тринадцать звезд Ольхона, как на месте самой яркой из них затрещал жадный до поленьев костер.

В нем многие века вспыхивали и сгорали жизни шаманов, в нем рождалась надежда и погибала радость. В нем заключалась вся сила, бессмертие богов. И рядом с этой неимоверной силой грелся Тимучин, любимец тэнгри, белый шаман Срединных миров всех Вселенных.

Парни закрыли глаза. Услышав грозное «бум», исходившее от бубна старца, они одновременно сжали рукояти колотушек и ударили в мембраны своих двойников. Вибрация волной прокатилась по юрте. Ее подхватили братья-камы и, соблюдая общий ритм, оживили своих помощников мощными ударами.

Слепые до реальности глаза мальчиков прозрели. Мир телесный остановился и сквозь него они увидели истину. Шире и глубже, непостижимо глубже того аквариума, в котором копошились люди их реальности, она была сравнима с богом, с чистотой и искренностью новорожденного, с бездонной чернотой мироздания.

Души камов в облике лисиц, медведей, волков, незнакомые существа огромных размеров и бесформенные тени наполнили полусферу, не оставив человеку и его разуму ни сантиметра пространства.

На Макса накатила незнакомая доселе легкость, она блаженно улыбнулся своей самой детской, непосредственной улыбкой и резко обернулся на внезапный шорох позади.

В глазах потемнело, холодная вода ударила в спину тысячей тонн и поглотила тело юного кама. Когда лицо полностью ушло под воду, Макс стал судорожно озираться в мутной стихии и только сейчас заметил, что блики солнца играют на его синей лицеистской (Как так?) форме прощальным отблеском.

Воздух крупными пузырями вышел из ноздрей и потянулся нитью пузырей к поверхности.

«Я же умру! Я не смогу спастись!» – пронеслось в голове асаевого внука, отчего сердце его судорожно сжалось, и перестали слушаться руки.

Будто услышав эти внутренние речи, нечто темное, тиноподобное обволокло ноги, дернуло. Слева потянулись похожие пряди незнакомого, черного и игриво прошлись по левому боку, позвонкам на спине. Парень взмахнул руками и попытался вынырнуть. Но тина не отпустила. Она теснее прильнула к ступням и коленям, начала мерзко, опасно обвивать свободные участки.

Когда последние воздушные пузырьки выпрыгнули из легких, мир Макса медленно расплылся. Чтобы не вдохнуть больше воды, парнишка прижал руки к лицу и замер.

Было больно, легкие желали взорваться от напряжения, от удушливых объятий нерадивого хозяина, но Макс не отнимал пальцев, лишь сильнее сдавливал костяшки на непослушных губах. Словно услышав его немые мольбы о спасении, ледяная жидкость вокруг забурлила и начала нагреваться. Где-то над головой вспыхнул белый свет и через секунду разросся настолько, что мальчик смог различить в нем гигантские крылья и соколиный клюв.

Птица зацепила лапами крохотное тело и взмыла над водой, словно вода для нее ничем не отличалась от воздуха, и летать она могла в любой стихии.

Куски злобной тины на ногах рассыпались пеплом. Свечение же от солнца и птичьих перьев так ослепили парня, что он зажмурился и стал укрываться в тени поднятых рук. Наконец, вдохнув свежий воздух, почувствовал легкость, тепло ветра и нарастающую жизнь внутри себя.

– Кто ты? – спросил Макс птицу, как перестало саднить горло. Спасенный знал, верил, что пернатый спаситель ответит. И это случилось.

Птица присела на скалистом уступе, так похожем на те, что виднелись сквозь туман в горах Ольхона, бережно опустила ношу на изумрудный покров. В голове парня раздался хрипловатый мужской голос.

– Боги доверили тебя мне, маленький кам. Я твой покровитель, твой амагят. Я есть самое мощное оружие и защита от величайших демонов. Будь вежлив и уважителен и получишь мое покровительство на многие годы.

Окончив речь, Амагят опустил голову к лицу Макса и уставился немигающим взором прямо в зеркала глаз мальца. Хищные зрачки проследили за тем, чтобы кам согласно кивнул.

Птица продолжила:

– Мое имя в Срединном мире – Улунхан. Я позволю тебе называть себя так, ибо в нашем племени чжурчжэней принято называть господина вторым, взрослым именем.

А тебя я нарекаю – Мархи. Береги его и помни, ибо это дар самих богов Запада.

Максим открыл от удивления рот и уже собрался спросить, зачем ему новое имя, ведь он уже двенадцать лет носит свое, родное, но вовремя остановился. Стать кем-то другим: сильным и независимым, свободным от Макса-старшего, не это ли была его заветная мечта?

Пожалуй, да.

Переубедив себя за пару секунд, он решил поблагодарить амагята, но вместо благодарности с губ сорвался странный вопрос:

– Почему белый медведь?

Зрачки духа сузились, клацнул клюв.

– Потому что злой, голодный и самый сильный! – с раздражением крикнула птица. – Потому что ты – это ты, – уже спокойней закончила она, распахнула огненные крылья и ослепила ими назойливого мальчишку.

Макс снова открыл глаза спустя минуту и тут же зажмурился.

Веки нещадно зудели, а глазные яблоки словно засыпало мелким горячим песком. Ледяные капли реки, где он только что тонул, испарились.

Сейчас парнишка стоял в мире Ольхона, где птицы, бурных потоков не существовало вовсе. А все что ему привиделось, не имело никакого значения. По крайней мере, для окружающих.

Хруст веток и жаркие волны шаманского костра стряхнули с Макса остатки экстаза. Сон ушел. Пожилой Тимучин что-то пробурчал на незнакомом языке, потом громко рыкнул, обращаясь к пустоте. Барабаны умолкли. Флейты вывели последний музыкальный пируэт и тоже притихли.

В следующее мгновение Максим Оциола вновь попытался открыть свои пострадавшие глаза. Ему это удалось, но утешения не принесло. Вместо пламени центрального костра, он увидел перед собой деда. Того самого, который умер, будучи в больнице, того, потомком которого его считали местные шаманы.

Кувыркнувшись в испуге с колен на спину, парнишка закричал что есть мочи и, перебирая ногами по песчаной почве, выполз из шаманского круга.

Образ деда слегка перекосило, но не узнать в полупрозрачной дымке черты высохшего от времени и ветра старика было невозможно. Асай невозмутимо встал возле игривого пламени и посмотрел прямо на внука. Седая бородка чуть шевельнулась, когда горячий поток наклонился в сторону духа.

Ник и Акай тоже очнулись. На их бледных лицах читался такой же ужас и слегка уловимое трепетное благоговение перед тем, кото они видели там, в мире духов. Николас поднялся и помог Максу встать, тихо шепнув:

– Не дрейфь, мы рядом.

На душе Максима расплылась теплая волна, щеки порозовели. Он благодарно пожал руку другу и только сейчас заметил, что вместо голубого неба в радужках глаз альбиноса разлились кровавые реки.

– Ты тоже кого-то видишь? – спросил Оциола Ника, усаживаясь в позе лотоса уже рядом с товарищем.

Тот кивнул и указал на рисунок волка в дальнем углу юрты.

– Мой амагят Мунх Шона – белый слепой волк со стальными зубами. Он подарил мне имя Ал и дал в помощь терновую иглу, вылитую из своего клыка.

– Офигеть! – завопил Сада, потом извинился перед шаманами, которые еще приходили в себя после долгого камлания и медленно приоткрывали сонные очи, тише продолжил: – Передо мной стоит бабушка по материнской линии и так жизнерадостно улыбается, будто ее не схоронили до моего рождения в горах Татэ.

В подтверждении своих слов Акай расплылся в улыбке и подмигнул кому-то невидимому за спиной рогатого кама справа от ритуального круга.

– Идиот, – буркнул Ал и закатил все еще алевшие глаза.

Он хотел еще что-то сказать толстяку. Его прервал Тимучин.

Кряхтя, старик поднялся с подстилки из сена. Напряженные брови на морщинистом лице разошлись, борозды дряхлости разгладились.