Екатерина Каграманова – В городе улица (страница 3)

– Здра-асьте! Такси вызываете?

Я молча смотрю на него. Ему лет тридцать. Блеклые голубые глаза, как у дохлой рыбы. Слюнявый рот, редкая щетина на щеках и под носом. Грязные темные волосы, с одной стороны круглая проплешина с ровными краями. Я смотрю на него, как во сне: понимаю, что он жуткий и, скорее всего, ненормальный, а мне как будто все равно. Мне не страшно, ничего такого, я как будто вижу нас обоих со стороны. Это как смотреть кино.

Я молчу, и тогда он вытирает нос рукавом куртки и, тряхнув ручку тачки, с гордостью сообщает:

– Я свою ласточку недавно с техосмотра забрал. Гляди, какая!

Медленно перевожу взгляд с его лица на тачку – она серая, железная, вся в каких-то пятнах и потеках. Внутри виднеются грязные пакеты, голова куклы, сломанная вешалка.

– Хорошая, – говорю я.

Он радуется, хихикает, показывая черные зубы, и кивает. Потом внезапно становится серьезным и говорит:

– Если будет нужно такси, звони, – он делает вид, что прикладывает к уху телефон, – скажи, пусть Толик подъедет. Я подъеду. Отвезу, куда скажешь.

– Ладно, – говорю я, – до свидания.

Он важно кивает. Я пытаюсь пропустить его вперед, не хочу чувствовать спиной его присутствие, но он стоит и стоит. И тогда я скорее иду дальше. Иду, напрягая спину, настороженно прислушиваясь, но шагов позади не слышно. Не выдержав, оглядываюсь и вижу, что он свернул на пустырь и пробирается со своей тачкой среди сухих желтоватых метелок.

– Дурдом, – с облегчением говорю я вслух самой себе.

Я думаю, что этот Толик, вполне возможно, маньяк. И он мог меня убить и утащить в заросли травы. И меня нашли бы спустя сутки или больше. Я обо всём этом думаю и жду, что внутри вспыхнет страх, а он никак не вспыхивает. Просто ни единой искорки. Что со мной? Раньше бы я записала огромное голосовое Насте и потом весь день с ней ахала. А сейчас вроде и говорить не о чем: дурачок и дурачок, что теперь делать. А рассказывать некому и незачем.

Неожиданный приятный сюрприз: вместо тесной маршрутки приходит настоящий автобус. Значит, есть надежда проехать сидя всю дорогу. Эта остановка – первая от конечной, поэтому вначале в салоне почти никого нет. Но потом народ обычно начинает набиваться, и, если это «газель», то ближе к центру начинается уже настоящая давка. И всё бы ничего, но мужики не уступают место вообще никому. А я не могу сидеть, если вошел пожилой человек или женщина с малышом. И что толку тогда, что я заняла сиденье еще в самом начале. В общем, большой автобус – это супер. Плюс раннего выхода из дома.

Я покачиваюсь, глядя в окно, и вяло думаю, что надо бы заказать себе карманную сигнализацию, я видела такие в сети. Захожу в приложение, смотрю цену – триста пятьдесят. Немного, но для меня ощутимо. С тех пор, как мы переехали в этот дом, Алена перестала давать мне деньги, кроме тех, что на проезд. Раньше она переводила бабушке, а та давала мне. Потом она велела мне оформить карту и стала скидывать деньги на нее. Теперь вообще ничего.

Борис постоянно долдонит, типа нужно экономить, мы же дом купили! Она соглашается. А что она скажет? Она же не работает, сидит с Любомиром – думает, что всё, она своему Боречке по гроб жизни обязана. Раньше она хорошо зарабатывала, а теперь что? Полная зависимость, почти рабство, блин. Я даже не пойму, где ее машина, у нее же была, а теперь нет. Продали, наверное. Никогда не буду вот так, как она. Ненавижу то, что сейчас от них завишу. Но сигналку, наверное, надо купить.

В автобус все-таки набивается прилично народу. Я проталкиваюсь, выхожу на своей остановке и смотрю на время в телефоне. До уроков еще почти час. Ничего, лучше подождать в холле, чем мешать сладкой парочке общаться на кухне и потом еще сидеть в машине с Борисом. То есть дядей Борей – все время забываю, как его нужно называть…

Смотрю на малышей – первый или второй класс. Какие они все-таки маленькие, удивительно, что такие крошки уже ходят в школу. Странно, что я была такая же малявка. Я плохо помню свою первую линейку. Помню, что нам дали шарики, бабушка потом повела меня в парк, и мы прокатились на колесе обозрения. «Чтобы запомнилось», – сказала она. Колесо и запомнилось, а школа нет, не особенно. Вообще весь первый класс я боялась. Мы все боялись: и Настя, и Кирилл. Такая классуха у нас была – ужас. Это всё Настина мама. Она разведала, что замечательный учитель набирает первоклашек, и сказала бабушке. Я думаю, ей было удобно, чтобы мы попали в один класс и держались вместе. Мы и попали, только в другом смысле. Я давно заметила, что учителей оценивают как-то странно, не как других людей. Если обычный человек разговаривает с ребенком ледяным тоном, обзывает его и наказывает из-за всякой ерунды, это очень плохо. А если так делает учитель – все нормально, детям нужна дисциплина, а как же еще. Бред. Ну, это я сейчас понимаю. Тогда мы думали, что это нормально, когда учитель рвет тетрадь, если ты написал не на той строчке. Вообще, если творится не пойми что, а все ведут себя, как будто всё в порядке, ты начинаешь думать, что это с тобой что-то не так. Хорошо, что хоть потом всё становится на свои места. А тогда бабушка вздыхала, качала головой, но перевести меня в другой класс не решалась. И потом, я не просилась в другой класс, я же с Настей вместе хотела. И с Кириллом, если уж честно.

Я так привыкла отсекать мысли о Кирилле, что даже воспоминания о детстве укорачиваю и обрезаю. Не могу поверить, что мы, скорее всего, больше не увидимся. В школе его не будет, а где еще я могу его встретить? Я теперь живу так далеко. Да, я верю, что когда-нибудь вернусь туда, где прожила пятнадцать лет. Но кто знает, будет ли в этом смысл? Если быть честной, уже сейчас в этом нет смысла. Если бы я его вдруг случайно встретила… Мне страшно так думать, но в глубине души я чувствую, что теперь слишком поздно. Мне некого в этом винить, это был мой собственный выбор. Как всегда. Всё дерьмо в моей жизни создаю я сама.

Постепенно начинают подходить наши, то есть мой новый класс, гуманитарный. После девятого у нас мало кто ушел, пришло несколько совсем новеньких и кое-кто перешел из параллельного. Сейчас я думаю: может, всё-таки стоило уйти после девятого? В любой колледж, какая разница. Я сделала, как хотела бабушка – для нее это было важно. Не исключено, что это была ошибка.

Стараюсь не искать глазами Настю, но это получается как-то само собой. На классный час она не пришла, а я хочу ее увидеть, хочу посмотреть, как она будет себя вести. Пусть она подойдет поздороваться, как ни в чем не бывало. И тогда я ей всё скажу. Бабушка говорила: «Учись прощать, Женя. Не научишься – обиды всю жизнь тебя есть будут». Это она говорила не про Настю, конечно, – про Алену. Про Настю она ничего не знала. Теперь обида ест меня. Она ест меня почти три месяца и сожрала всё, что было во мне мягкого и доброго, осталось только злое и твердое. А мне нормально, мне так только легче.

Когда Настя наконец появляется, она и не думает подходить. Мне достается вежливый кивок, а она тут же начинает весело болтать с Ариной. Она так громко щебечет, что, наверное, вся школа слышит, как здорово они вчера погуляли. Какая же она дура… Во мне закипает злость, и я сжимаю кулак так, чтобы ногти кололи кожу. Тупая…

Первый урок – русский, его ведет Вера Николаевна, теперь она наша классная. Она довольно молодая и раньше уже вела у нас уроки. Она и тогда ни фига не справлялась с нашим классом, и теперь тоже. И нормального русского у нас, похоже, теперь не будет, потому что вдобавок ко всему урок начинается со всяких организационных вопросов, как она это называет. Верочка занимается тем, что рассаживает всех по местам. Она реально думает, что в десятом классе все будут сидеть, где посадят? Конечно, нет, разве что на ее уроках. Я молюсь, чтобы она не вздумала посадить меня с Настей – типа мы же дружим, она может об этом помнить. Но она, наверное, боится, что мы будем болтать, и поэтому сажает меня с Артемом. Артем в принципе нормальный: мы не дружим, но и проблем у меня с ним никогда не было.

Я сижу у окна, как раньше, но теперь это неважно. Мой взгляд по привычке убегает вперед и вправо. Там кто-то сидит, но не тот, кто мне нужен. Весь прошлый год продолжалась эта наша игра – не игра. Я чувствовала на себе взгляд Кирилла и тоже смотрела на него. Если Настя замечала, она сердито говорила:

– Маркин, глаза сломаешь.

А Кирилл отвечал ей что-то типа:

– У меня запасные есть.

Кирилл ее стал бесить с начала девятого класса, до этого ничего такого не было. В «началке» мы часто ходили домой втроем, жили-то в одном доме, а они двое вообще на одной лестничной площадке. Потом Кирилл стал дружить с пацанами, мы с Настей сами держались от него на расстоянии. Мы не ссорились, ничего такого, просто какой мальчик будет ходить с девчонками? Я всегда к нему хорошо относилась: от других мальчишек не знаешь, чего ожидать, а Кирилл – это же Кирилл.

Год назад всё резко изменилось. Тогда тоже было начало сентября. Когда мы пришли в школу после каникул, оказалось, что все мальчики сильно выросли. Кирилл был самым высоким – можно мяч в корзину класть, не напрягаясь, так я тогда сказала, а он кивнул и засмеялся. А потом положил мне ладонь на макушку и сказал, что я еще маленькая. Настя скорчила рожу, как будто ей противно. Наверное, тогда всё и началось – так я думаю теперь. Потом, уже спустя время, был какой-то особенно веселый день, и мы пошли в пиццерию – кто захотел. Эта пиццерия недалеко от школы – мы вечно там зависали. И было вроде так легко и свободно. Потом мы начали играть в «Правду или действие», и это тоже было смешно – по крайней мере, сначала.