Екатерина Иртегова – Полина в Долине Друзей (страница 19)

Пара ботинок, моментально ставших мокрыми, и четыре мохнатые серые лапы даже не подозревали, какой переполох создают внизу, и сколько мокрых бусин летят обратно в землю, чтобы к обеду распустилось еще больше колокольчиков и смолевок.

— Как жарко сегодня. — Тоненький голосок то ли послышался, то ли показался откуда-то сверху. Полина и Бряк замедлили шаг и посмотрели друг на друга.

— Не жарко, а мокро. — Ворчливо ответил ей другой голос.

— Бряк? Ты тоже слышишь? — Полина остановилась, задрав голову и всматриваясь в макушки деревьев. Атласная косынка заскользила вниз по волосам и упала в траву.

— Вообще-то, скользко и криво.

— Невежливо и бесцеремонно.

— Сидели себе, никого не трогали, а нас и тронули, и уронили, и намочили!

Тонкие голоса неслись теперь из травы. Полина потянулась было за косынкой, но крапива захотела поздороваться с пальцами быстрее, чем они взялись за косынку.

— Тсс, идите на тропинку, топчите тут траву свежую! — Колючки на концах листьев затрепетали в негодовании.

— П-простите. — Полина в секунду позабыла о вздувающихся волдырях на пальцах. — Мы не подумали, что… Идти по траве было так красиво.

— Вот и не портите красоту, ага. — Крапива обиженно втянула колючки обратно, поближе к стеблю.

Косынка успела изрядно намокнуть.

— И долго мы здесь будем лежать?

— Вот то-ж, пока она мило беседует с листьями, до нас никому нет и дела.

Горошины на косынке то ли от бликов солнца по мокрой ткани, то ли от ветра, слегка подрагивали и вибрировали.

— Давай, стой и смотри на нас дальше, пока мы окончательно не скатились в траву.

— Вот-вот, вынести на улицу нас вынесла, а дальше, мол, как хотите. Еще не хватало чтобы нас нашли ежи и забрали на бусы ежихам, или муравьи растащили по одной.

Полина застыла, вытаращив глаза. Бряк лениво пытался чесать правое ухо левой лапой, то и дело заваливаясь на бок и никак не доставая до цели. Поля молча показала ему рукой на платок.

— Ну, горошины. А что? Горошин не видела? Да не обращай внимания, они вечно недовольны, все им не так, а если ругаться им не с кем, они ругаются друг с другом.

— Так что, поднимать нас будут, нет?

— Вот-вот, и считать. Кто там хотел нас посчитать? Ты, девочка? Вот и посчитай. Нас ни разу никто не считал, а это нужно и важно! Правильно, горошины?

Недружный ряд поддакиваний раздался со всей косынки.

— Ты будешь нас поднимать или нет? Если бы не эта полоска с краю, уже и считать было бы некого. Все лентяи. И ты тоже.

Полина осторожно подняла косынку, приблизив к глазам. Маленькие горошины сверху чуть завибрировали, попав под прямые лучи солнца. А горошины сбоку плавно скатывались по сгибу платка, тщетно пытаясь вскарабкаться повыше.

— Как вы разговариваете? — Полина попыталась пальцем потрогать самую мокрую горошину, но она, сжавшись почти в полоску, отодвинулась вправо.

— А как ты разговариваешь? Тебе что, можно, а нам не очень?

— Ну-ну. Манеры. Как мы разговариваем. Отлично разговариваем, в отличии от всех остальных! Я, чур, первая.

— Что это ты первая? — Проворчала горошина снизу, из тени, попав в сгиб между пальцев и удерживаясь с трудом, чтобы не скатиться вниз.

— Я первая, я, я! Я! — Щебет горошин заглушил бы и стаю воробьев.

— Первыми всем быть никак не получится, — Полина вынуждена была остановить в себе волну удивления от живых горошин, и начать участвовать, пока они все не передрались и не превратились в чак-чак. — если у вас команда.

— Много ты знаешь!

— Конечно, она много знает, посмотри, какая она большая!

— А что, ум зависит от размера?

— Конечно! Еще как! А ты — много ты знаешь! — Мнения горошин разделились. На сей раз они могли превратится и вовсе в манную кашу, даже без единого комочка.

— Тихо! — Поля хотела было встряхнуть косынку, да вовремя опомнилась — вдруг они с нее опадут, или разлетятся, будто маленькие стрекозы. — Ну, сколько можно спорить! Бряк, ты вообще понимаешь, что происходит?

— Как-то я слышал про эти горошины. Но вот встречать еще не доводилось. Они вечно где-то катаются по Долине.

Началось все с того момента, когда черепаха Зашейка доделывала на занавесках последнюю строчку, а, обрезав нитку и сняв очки, тихо сказала: «Что за красота эти горошины! Аж в глазах рябит! Как же мне было бы интересно узнать, сколько вас! Вот бы посчитал кто!» И, отправив освещающих ее работу светлячков восвояси, пошла спать. А горошины... Они ерзали всю ночь! Толкались, перешептывались, хихикали, ворчали и никак не могли дождаться утра. Как только лучи солнца проникли под занавеску, они стали считаться. Им так хотелось порадовать черепаху Зашейку и исполнить ее желание. Они считались — первая, вторая, третья, четвертая, пятая. И до десятой горошины все было хорошо, а потом счет стал скакать. Какая-то горошина кричала, что она одиннадцатая, а другая ей доказывала, что она пятнадцатая, и счет уже через пару минут перерос в спор. Они так спорили в тот раз, что попадали со штор. А обратно забраться уже и не смогли. С тех пор стали они блуждающими горошинами, селились, где хотели и когда хотели и чуть появлялась возможность, сразу пытались пересчитаться.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь… — Спор разгорался дальше.

— Постой, семь — это я! — Толкнулась горошина слева.

— Нет, семь — это я, я правее, а кто справа, тот и главный!

— Вообще-то семь — это я, потому что я выше вас! — Глянула на них горошина сверху.

— Эгей, ну мы так никогда не договоримся. — Уворачиваясь от жужжащей мухи, возмутилась горошина внизу.

— Так. Давайте пересчитаемся, а она нас проверит.

— Я Полина.

— Ты какая по счету?

— Я вроде одна, сама по себе.

— Уу, скукотень какая. С кем же ты споришь каждый день?

— Обычно ни с кем. Вроде бы.

— Скука беспробудная. — Самая толстая горошина, оказавшаяся в середине, чувствовала себя самой главной.

В воздухе что-то блеснуло наискосок, от макушек деревьев и до самого большого пня, обросшего желтыми грибами сопятами. Полина вздрогнула, а горошины сжались до овалов. Бряк, схватив себя за уши, попробовал вытянуть их как можно дальше, чтобы прикрыть ими глаза. Длины ушей немного не хватало до полного исчезновения картинки. Блеснуло вновь. На этот раз золотая молния исчезать не спешила, разветвляясь короткими искрами во все стороны разом. Волна густого серого тумана с тяжелым запахом затхлого мха пошла слева. Вслед за ней полетели мелкие шишки, сучья и сорванные только что листья. Загудело, задребезжало. Деревья мелко завибрировали, рискуя отправить и свои листья с только что улетевшими собратьями.

— Что-то неладно со стороны Корневой Долины. — Бряк приподнял правое ухо, с опаской наблюдая как вслед за отчаянно машущими крыльями златоглазками по воздуху понеслись огромные не здешние черные перекати-поле, застревая в кустах, между деревьями, а те, что проскакивали дальше, сминали собой разом и траву, и цветы.

— Что за Корневая Долина? — Поля пыталась руками прикрыть лицо от несущихся колючих щепок, но слова уносило вместе с ними и с воздухом.

Горошины на косынке крепко ухватились друг за дружку, кто кого достал, чтобы их не снесло, и даже посклеивались. Некоторые повизгивали, но шум травы и ломающихся веток заглушал и это. На горошины один за другим налеплялся репей. Одного хватало чтоб залепить сразу четыре горошины. Вскоре вся косынка сплошь была в них, и силилась улететь вместе с Полиной ладонью. Ветер гнал и гнал сам себя, выкручивая потоки воздуха вихрями, сочиняя новые, замысловатые узоры, до этого неведомые природе. То ли договор между солнцем и бурей был нарушен, да последний устроил беспощадный бунт, то ли ветер просто захотел показать свою силу да удаль, и вообще заодно, кто главный. Поля, прижав Дуню обхватила иву, закрывая глаза и теряя мысли вместе с остатками воздуха.

«За мной опять пришли. Это ведь точно за мной! Теперь уже ничего нельзя будет сделать. Утром исчезли все звери, теперь исчезну и я. Как странно, я не знала, что волосы могут болеть от ветра и холода. — В шею сзади ужасно больно ударило что-то острое, затрепыхалось, зацепившись за воротник и, напоследок ударив по уху, сорвалось, полетев дальше. — Теперь вот знаю. Только зачем это уже мне. Лед только вот не попробовала. А надо было. Даже два разом! Да хоть весь рот запихать этим льдом! Все лучше, чем ничего и как сейчас».

Все стихло в один миг.

«Ну вот и забрали меня. Только куда и зачем? Так странно. Неужели для этого так необходимо было разрушать столько всего в лесу, срывать деревья, забирать до этого Бабана и Звяка незнамо куда и… Подожди-ка. Если все закончилось, почему я до сих пор чувствую кору под ладонями? Холодный пот градом течет по спине. И спина — на месте она. Что за шум позади нее? Позади меня? Если это все я? Я даже думаю сумбурно, но думаю же. Что такое?»

Сзади доносился неровный шум, и какой-то скрип. Горячий поток воздуха с запахом серы то и дело проходил по мокрой спине и прилипшему к нему платью, будто за это время сзади принесли и разместили кузнечные мехи, да кто-то развлекается, то прыгая по ним, то передумывая.

— Долго ждать тебя ли? Или деревяшка эта вроде у тебя как улиточный панцирь? — Голос сзади скорее проскрипел, чем явно сказал это. Поле показалось, что ледяные струйки пота резко сменились на кипяточную густую заварку, а пальцы вцепились в кору настолько глубоко, что та стала мягкой и податливой. Еще чуть нажмешь, и ива переломится под живым напором.