Екатерина Иртегова – Полина в Долине Друзей (страница 11)

— Какой другой? — Шмяк устал ждать пришествия третьего солнца и решил дождаться ночи, чтобы посчитать звёзды.

— Ну, такой, более важный. У меня должны быть придворные, но я при этом не должен ничего решать, кроме того, что же именно я хочу съесть на обед.

— В общем самопровозглашенный король. Как зовут тебя? И это, подвинься, или заходи. — Бабан пошел в дом. — Даже не знаю, что делают с королями. Может, тебе все-таки вернутся в долину?

— Нет, не вернусь. Там сейчас очень темно и непонятно. А имени нет у меня.

Сбоку послышался грустный вздох. Одуван, наполненный ромашками, отрывал от оставшейся ромашки лепестки.

— У меня дома когда-то жил хомяк. — Поля внимательно вглядывалась в него. — Он сбежал. Но это точно не ты. Тот не был таким, хм, самоуверенным.

Как знать, может все, кто сбегает или пропадает неизвестно куда — оказываются в провале и находятся здесь? Минуя черные тоннели.

— День проходит, а я так и не знаю, что мне делать и как вернутся домой.

— Ты что-то говорил про Северный Ветер? — У Фук возникло предчувствие, что они действительно могут сильно куда-то опоздать.

— Да, Северный Ветер иногда летает по направлению к нашей долине. Но где он летает, как в него попасть, и где вовремя из него надо выпасть? Не знаю.

— Так. Значит, нам надо всё выяснить про этот ветер. — Звяк понял, что ужин может отложиться и надо срочно съесть свою вечно горячую запеканку, чтобы «не похудеть до некрасивости». — Кто у нас разбирается в погоде лучше всех в лесу?

— Наша мама разбирается лучше всех. — С гордостью отозвался Бряк.

— Да? А как ты об этом узнал и в чем выражаются ее знания?

— Когда с неба на поле начинают лить капли, то наша мама всегда говорит, что начался дождь. А когда падают снежинки, то она говорит, что началась зима.

— Так-так. — Левая бровь Фука поползла вверх. — А кто ещё в лесу у нас разбирается в погоде?

— Заяц. Он живёт на другом конце леса. И даже вывешивает прогноз погоды на завтра на большом старом дубе. — Бряк вспомнил, как они в одно лето, когда очень ждали дождь, все бегали к этому дубу.

— А, это ты говоришь о том странном зайце со стаканом, который он никогда не выпускает из лап?

— Да-да, этим стаканом он прославился даже быстрее, чем прогнозами погоды.

— Так а мне что делать? — Хомяк с большим мешком стоял посреди двора и косился на корзинку со свежесобранными абрикосами.

— Хомяк, вот не до тебя сейчас. Хочешь, оставайся пока с нами. Но свитой твоей мы точно не будем.

— А как же я — король?

Полина захихикала. Отчаянно захотелось зажать ладонью рот этому толстопузу и хорошо его пожёмкать.

— Будь сам себе король королем. А мы сами по себе. Пойдемте к зайцу тогда. Одуван, твой одуванчик совсем поник. Может, оставишь его дома в вазе?

— Не могу его выпустить. Это мой талисман. К тому же, эти оставшиеся зонтики — они волшебные.

— Чем же? — Бабан, доставая муку, ненароком чихнул в неё и сейчас был похож на неведомое снежное животное.

— Точно не знаю. Но волшебные.

— Так, Фук, ты сейчас разузнай как нам дойти до Зайца, а я за это время сделаю абрикосовые кексы нам в дорогу. Вернемся-то уже, видимо, к ночи.

«Надо же, еда может быть вкусной! А может, не только еда? Может, есть и другие вещи, о которых не догадываюсь, или вижу только с одной стороны? Вон они, все дружные какие. Ну, кроме шиншилл. Да, хотя и они. Не притворяются же. И нам помогают. Зачем? Так много вопросов. Вот дома у меня почти не было вопросов. Потому что все и так было понятно. По-плохому — понятно. Всё не интересно, пресно. А здесь — и правда другой мир». Поля хлопала белыми ресницами, пытаясь разглядеть, кто перед кем здесь может притворяться. — Твои кексы, верно, такие же вкусные, как и сырники? — Поля, всегда равнодушная к еде — а какой еще можно быть к вечной овсянке да варёной картошке — почувствовала урчание в животе и острый приступ голода. Впервые за много лет.

— Кексы? — Шерстёк не торопясь, подходила к порогу, везя за собой бесконечный шарф в тележке. — Можно ли будет угоститься?

— Можно, можно. Только открой нам, Шерстёк, один секрет. — Бабан уже вовсю замешивал тягучее тесто, резал большие абрикосы, похожие на зефирины. — Зачем ты вяжешь такой длинный шарф? И вообще, как ты научилась вязать, это ведь странное занятие для овечки. Может, пора закончить этот шарф и начать вязать что-то другое, не менее полезное? Носки для единорога с единорогами, например?

— О, какая сладкая идея. — Звяк моментально представил эту красоту.

— Это особая шерстяная история. Дайте-ка сяду да продолжу.

Глава 5, в которой раскроется тайна волшебных петелек

Шмяк и Бряк, обежав зеленое, в рыжую клетку, кресло в углу и предсказуемо врезавшись друг в друга, схватили его с двух сторон и в миг поставили возле Шерстёк. Та села и неторопливо подняла сползший бант, особо тщательно расправив края. Тележка с корзинкой подъехала, мягко стукнувшись о ножки кресла. Спицы заняли свою привычную позицию.

— Правильные крепкие нитки и умело связанные петельки могут творить чудеса. Но, обо все по порядку. Когда-то давно нас было очень много. Много-много разноцветных лунных овечек. Я тогда была совсем маленькой, белой и пушистой. Такой, что иной раз родители не могли доискаться меня, путая с головками одуванчиков или с гонимыми мимо ветром, свалявшимися в комок, перышками. Целыми днями мы паслись на окрестных лугах, чтобы у детей Фантиков потом было разное настроение, а у взрослых Фантиков — разные энергии для разных дел. И вот однажды...

— Шерстёк, подожди, подожди. Я не поняла — кто такие Фантики, их дети и при чем тут пасущиеся разноцветные овечки? — Полина, заслушавшись, только сейчас дожевала откушенную еще пару минут назад абрикосу. Уютно забившись в угол на кухне, она сидела прямо на полу, на полосатом коврике, подаренному Шерстёк Бабану и Звяку на новоселье, теребя разноцветные кисточки.

— Ах да, вы же не можете этого знать. Потому что таких овечек больше и нет. Да и тех, кто умеет вязать волшебные спасительные петельки, больше не осталось, кроме меня. Да. — Шерстёк шумно выдохнула, скосив глаза куда-то вниз и в сторону, и на мгновение перестала вязать.

— Как это спасительные? — Звяк, еще до того, как начался рассказ, в ожидании первого кекса примостился на табуретку рядом с Бабаном, который слушал, но не забывался, как другие, а продолжал формировать аккуратные формочки с волнами по краям.

— Сейчас расскажу все по порядку. Но, забегая вперед, сразу скажу — мне был сон пару месяцев назад, что должна я связать длинный-предлинный шарф, и будет спасение. Не спрашивай кого, не могу знать.

— Ну ладно, ладно. Вяжи шарф тогда. Но носки тоже буду очень ждать, особенно к зиме. — У Звяка появилась еще одна хотелка в большом списке хотелок. — Так что это за разноцветные овечки-то были?

— Так вот. И, не отвлекайте больше меня. — Шерстёк лапой сдвинула с глаз вновь съехавший на них розовый бант. — Когда я была еще совсем крошкой — нас, разноцветных и белых овечек было много. Бодрствовали мы ночью, а спали днем. Мы не могли появляться на солнце, так как оно выжигало наши разноцветные шерстки, и потом овечки начинали давать Фантикам не разноцветное молоко, а белое или цветное, но очень бледное. А толку с него было! И Фантикам оно тоже было бесполезно. Они бы перестали о нас заботиться, пасти, спасать от Костяных Дыр. Поэтому много-много лет назад мы стали лунными овечками, и выходили пастись и играть лишь ночью.

— Костяные дыры. Жуткота-та какая на ночь глядя! — Фук, задремав было, проснулся лишь от того, что шиншиллы, громко взвизгнув на страшных словах, попытались было спрятаться кто куда. Бряк — за занавески, а Шмяк и Хрюк под крылья дремлющего Фука. — Здесь же дети, Шерстёк.

— Дети? — Шерстёк на секунду было застыла спицами над воздушной синей петелькой. — Ты о Поле и Одуване? Хм. Да не дети они уже. И, сами знаете, не просто так же они сюда попали. Хотя, знаете, как посудить вообще. О всех нас. Как можно перестать быть ребенком насовсем и во всем? — Спицы продолжили свой ход более размеренно, чем раньше. Синяя петелька сменялась зеленой, вновь синей, а затем, соединившись вместе, они вновь ныряли, уже сообща, в синюю, чтобы потом разъединиться еще на две петли, до воссоединения. — Только ребенок в нас и может радоваться по-настоящему. Взошедшему солнцу, побежавшим весной ручьям, белкам, угостившимся орехами с рук, увиденной в зарослях травы коричневой блестящей шляпке гриба, или бабочке, севшей на макушку. Взрослый — нет. Он это все оценит с точки зрения пользы, или чем ему это выгодно, и стоит ли тратить свое внимание и уж тем более, время, на все эти глупости. Ведь какая ему польза может быть с того, что толстый шмель повиснет на гибком колокольчике рядом, прогнув его почти до земли, жужжа и подергивая? Только досада да страх — не укусил бы. А ребенок — присядет и будет смотреть. Испытывая желание погладить толстый мохнатый бок. Слушая жужжание, довольно щурясь и сразу думая — эх, как жаль, что Вовка, или Машка, или Наташка — не видят этого шмеля вместе со мной. Великое дело — сберечь в себе ребенка.

— А лунные овечки? Что они? — Поля очень хотела спать, и, прижимая Дуню, очень старалась не закрыть глаза, иначе, если ресницы сомкнутся, то все. История так и останется не узнанной.