Екатерина Ильинская – Вы (влюбитесь) пожалеете, господин Хантли! (страница 102)
Амелия, соберись, ты же шла скандалить. Как так вышло, что в голове стало пусто, в горле сухо, а на душе неспокойно. Тебе-то чего бояться? Ты ведь точно знаешь, что сейчас будет! Он зайдёт, извинится, и ты, наконец, испытаешь полный триумф и удовлетворение!
Но вместо спокойствия на меня напал страх. Так что я вздрогнула, когда под ногой Хантли скрипнула половица, резко повернулась и убрала руки за спину, словно пыталась что-то спрятать.
Пресветлая Лейна, что ж так страшно-то? Страшнее, чем перед встречей с мэром на балу. Наверное, потому, что сейчас решалось что-то гораздо более важное.
Чёрная рубашка делала Эрнета бледнее и подчёркивала тени под глазами. Одну руку он держал в кармане, и я тоже поспешно спрятала ладони в складках на юбке, иначе непременно начала бы их нервно потирать.
В полном молчании Хантли преодолел четыре из пяти разделяющих нас шагов, протянул ко мне руку, но тут же опустил, так и не коснувшись.
— Амелия? — В его голосе прозвучал вопрос, но было непонятно, о чём меня спрашивают.
Сердце билось в горле, а губы пересохли. Я облизнула их, но лучше не стало.
— Не могу поверить, что вы здесь. По моим предположениям, вы должны быть где угодно, но только не у меня дома… — Он замолчал, и я тоже не знала, что сказать. Дышать стало тяжело, слова теснились в груди, но ни одно не выходило наружу. А мысли из головы, словно вымело.
— Но я здесь, — зачем-то подтвердила я очевидное.
— Я очень этому рад, хотя как только увидел вас, забыл всё, что собирался сказать. А ведь я всю ночь готовился. — Он едва заметно улыбнулся, но тут же вернул серьёзность. — Вы простите мне экспромт?
Воздух наполнился такой пронзительностью и остротой, что стало даже больно его вдыхать. Никакого триумфа я не ощущала, никакой радости, никакого удовлетворения. Только отчаянную надежду и страх, словно стояла на самом краю скалы за миг до падения и не знала, подхватят меня или нет.
Изо рта вырвался всхлип, и я прикусила губу. Взгляд Эрнета скользил по моему лицу с таким вниманием, словно мы виделись впервые. Его кадык дёрнулся, а потом он произнёс:
— Сколько же в тебе удивительного… И каким же я был дураком, что раньше не замечал этого из-за собственной ограниченности…
Тишину прерывало только наше дыхание. А комната словно наполнилась грустью и сожалениями.
— Я понимаю, что мне нет прощения, и остаётся надеяться только на твою доброту, которой я и так слишком часто пользовался. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь извинить моё неверие в твои способности, предвзятость и пренебрежение интересами…
Повисла пауза. Хрупкое мгновение. Мы смотрели друг другу в глаза и видели гораздо больше, чем можно было выразить словами. Там были мои надежды, боль и разочарования, его прошлое с трагедиями и неудачами. Наши встречи и расставания, ссоры и примирения. Там было всё.
Напряжение росло. Наверняка в моём взгляде была такая же буря чувств, какую я видела в его глазах. И когда стало казаться, что я в них пропросту захлебнусь, Эрнет приблизился ещё на полшага и сказал:
— Если у меня есть шанс снова завоевать твою любовь, обещаю исправить все ошибки. Ты заслуживаешь человека, который будет ценить тебя и верить в то, что ты делаешь. И если ты разрешишь, я постараюсь им стать…
Глаза защипало, а на ресницах повисли непрошеные слёзы.
— Не плачь из-за меня, Амелия, я не заслуживаю этого.
Слова сделали только хуже. Губы задрожали, я заморгала, пытаясь сдержаться, но горячие солёные дорожки всё-таки обожгли кожу.
Эрнет осторожно провёл по моей щеке и стёр слёзы. А я прижалась к его ладони и всхлипнула ещё раз. Потом ещё. А потом меня, наконец, обняли, позволяя спрятаться на плече и расплакаться уже в полную силу.
Нет, вовсе не так всё выглядело в моих видениях. Там я была вне событий, выше участников, а сейчас мы были наравне, и мне было также мучительно принимать извинения, как ему их приносить. Но через эти слёзы уходили все обиды и боль, недовольство и злость, страхи и разочарования.
Эрнет гладил меня по спине, по волосам, что-то шептал на ухо, но я не разбирала, что именно, чувствуя, как внутри становится тихо и спокойно, а на плечи опускается усталость. Слёзы закончились, всхлипы стали реже. Осталось только прерывистое дыхание и, наверняка, покрасневшие глаза.
Я отстранилась, опустила голову, скрывая зарёванное лицо. Зашарила в карманах платья, пытаясь найти платок, которого там не было.
Зато платок был у Хантли. Удерживая меня одной рукой, он достал его из кармана и протянул. И только взяв тонкую белую ткань, я поняла, что ладонь у Эрнета перевязана, а движениям кисти и пальцев словно что-то мешает. Поэтому он и держал её в кармане?
— Что с твоей рукой?
— Ерунда. Не стоит внимания.
— Выглядит как будто серьезная рана. Покажи.
Я вытерла глаза, засунула платок в карман платья и взяла руку Эрнета в свои. Он не сопротивлялся, но чувствовалось, что такого внимания ему не хочется.
— Что произошло?
Я вспомнила бал. Нет, тогда точно никаких повязок не было — в библиотеке карту с сердцем Хантли держал как раз правой рукой. Значит, что-то произошло после.
— Неосторожное использование некачественных артефактов, — проговорил он, пытаясь забрать у меня ладонь. От этого движения не застёгнутая манжета рубашки задралась, открывая идущие вверх к локтю светло-красные полосы воспалённой кожи — заживающие ожоги.
— Очень неосторожное. Как будто угли из костра таскали. — Я перехватила его за запястье, не давая вырваться, легко провела пальцами вверх, забираясь под рукав, потом вниз. Кожа была гладкая — наверняка последние следы ожогов пропадут уже через несколько дней. Но ладонь выглядела плохо — кое-где на повязке проступали бурые следы крови. А судя по скованности движений, были повреждены сухожилия. Как долго всё будет заживать?
Эрнет замер, а у меня снова на глаза набежали слёзы. А я ведь больше не собиралась плакать! Но ничего не могла с собой поделать.
— Амелия, это, правда, сейчас волнует тебя больше всего?
Я только кивнула и снова оказалась в крепких объятиях. К счастью, не разревелась, а лишь несколько раз всхлипнула и пробормотала:
— Ты же не сможешь больше рисовать.
И всем телом почувствовала смешок Эрнета.
— Научусь заново. Если понадобится, то левой рукой. Ты же знаешь, какой я упрямый.
О да, я знала это лучше всех. Тут же вспомнился собственный страх, что мне не удастся его убедить…
— Эрнет… — тихо позвала я, но не отстранилась, боясь посмотреть ему в лицо. Наоборот, ещё плотнее прижалась, словно это могло мне как-то помочь.
— Что? — Его руки гладили меня по спине, а дыхание щекотало висок.
— У меня есть просьба.
Внутри всё в испуге замерло. Прошлый опыт не давал и шанса на то, что ко мне прислушаются. Страшно было получить отказ сейчас, когда я чувствовала себя особенно ранимой. Еще страшнее было разрушить близость, которая возникла между нами, но стоило ли беречь её, если… Если мои слова опять сочтут глупостью?
— Что угодно, — ответил он, а я, набравшись храбрости, пробормотала куда-то в плечо.
— Уничтожь компромат на мэра.
Время будто остановилось. Замерли руки Эрнета на моей спине, а сам он словно оцепенел. Я чувствовала, как напряглись его плечи и обнимающие меня руки, как резко поднялась и опустилась грудь. Как быстрее забилось сердце. Моё тоже ускорилось, а внутри начал разливаться холод.
Хантли отстранился, взял меня за плечи и отодвинул так, чтобы посмотреть в лицо.
— Ты шутишь?
Он так пристально разглядывал меня, что хотелось зажмуриться, замотать головой и подтвердить, что да — это просто шутка. Но я не отводила взгляда, хотя начала дрожать.
— Ты не шутишь, — сам ответил Эрнет, отпустил меня и отошёл к столу в шаге от нас. Отвернулся. Опёрся на гладкую поверхность ладонями, словно эта просьба лишила его сил. Да наверное так и было.
Меня охватил холод. Он шёл от сердца, сковывал внутренности, лишал надежды. Я обняла себя за плечи, но продолжала дрожать.
— Почему?
Глухой голос заставил вздрогнуть сильнее. И я уже открыла рот, чтобы рассказать, что именно видела, но тут же закрыла. Разве у меня есть аргументы? Разве
— Так надо, чтобы предотвратить одну смерть. Но можешь не беспокоиться, мэр отсидит даже больше положенного, но… не совсем в тюрьме.
Хантли вздохнул, обошёл стол, выдвинул ящик и достал оттуда толстую папку. Тяжело опёрся на неё здоровой рукой и закрыл глаза. То ли мне показалось, то ли он действительно побледнел ещё больше.
— Там есть документы и записи, которые будут утрачены безвозвратно. Их не удастся восстановить, если ты передумаешь.
— Не передумаю, — тихо, но твёрдо ответила я.
Кадык Эрнета дёрнулся, когда он сглотнул. На лбу залегла складка, а пальцы на папке с документами дрогнули.
Ничего не происходило.
Почему он ничего не делает? Не верит мне? Или свою работу ценит выше моей просьбы? Можно ли его за это осуждать? Наверное, нет, но мне стало больно и горько.
Но тут от страниц потянулась тонкая струйка дыма, а через секунду дело вспыхнуло. Руку Эрнета охватил огонь. Я вскрикнула и бросилась к столу, но не успела сделать и шага, как пламя погасло, оставив только внушительную кучу пепла и тёмный след на полированной поверхности.