Екатерина Горбачева – Магия пути. Искусство доверия в мире перемен (страница 4)
— Простите нас, тетя директор! Мы больше не будем!
Через несколько минут мы с сотоварищами сидели за круглым столом, на котором как по волшебству появлялись кружки с дымящимся чаем и вазочки с вишневым вареньем. Я сбивчиво рассказывала директору о причине нашего визита:
— Мы рисовали на домиках… нам хотелось сделать их красивее…
А женщина, добродушно улыбаясь, раздавала нам начищенные до блеска чайные ложки и приговаривала:
— Ах какие молодцы! Обязательно посмотрю на ваше творчество! Вы ешьте, ешьте. Варенье без косточек. Сама варила.
Я еще больше растерялась, не понимая, это реальность или моя выдумка. Мы ожидали, что нас накажут, а нас расхвалили, да еще и угостили вкуснейшим вареньем.
Мне было не более четырех лет, но неожиданно я осознала: мир удивителен и не без добрых людей. И как бы ни было страшно, холодно и неуютно, жизнь всегда старается уравновесить темное чем-то светлым.
5. Навстречу страху
Бабушка, насыпав в мою варежку несколько золотистых монеток, заботливо произнесла:
— Внученька, здесь как раз на проезд. А вот и маршрутка… Иди садись.
Я устроилась сзади на холодном сиденье, помахала бабушке и дедушке рукой и вздохнула: путь предстоял неблизкий — мы с родителями жили на другом конце Омска. Сейчас я с трудом представляю, чтобы отпустила маленькую дочь одну в такую дорогу. Но тогда времена были другими, и в свои восемь лет я довольно уверенно колесила по городу на общественном транспорте.
Дверь маршрутки захлопнулась, и я даже порадовалась: как хорошо, что это не автобус — доеду быстрее, минут за сорок, а не за целый час. Маленькие победы тоже считались.
Мои мысли прервала внезапная остановка — водитель, остановившись, подозвал меня к себе:
— Садись рядом со мной. Не нужно тебе сидеть сзади.
Сжавшись словно пружина и подозрительно поглядывая на мужчину, я не спеша пересела на переднее сиденье. Он улыбнулся:
— Будешь моим кондуктором.
Согласившись, я принимала деньги за проезд, когда водитель был занят вождением. Вероятнее всего, он искренне беспокоился обо мне, поскольку публика в маршрутке была разношерстной. Но именно в такие моменты во мне начал формироваться некий внутренний радар — умение чувствовать пространство, людей и собственные границы.
Всю дорогу я, как обычно, спокойно договаривалась с миром: пусть все будет хорошо, я буду внимательной, аккуратной, собранной. Это был мой способ держать контроль и одновременно чувствовать, что я не одна.
Взрослые часто говорили, что я рассеянная, поэтому в такие моменты я включала особый режим: наблюдала за людьми, ловила интонации, жесты, атмосферу. Тогда это ощущалось как игра. Будто я — героиня приключенческого фильма, путешествующая по странному миру взрослых правил, проверок и испытаний.
Когда микроавтобус подъехал к нужной остановке, я заметно выдохнула. Торопливо вышла, вдохнула воздух полной грудью и с облегчением подумала: все хорошо, жива. Свобода. Чувства были смешанными — немного страха, немного радости, но главное ощущение звучало вполне уверенно: часть пути пройдена, молодец.
И так каждый раз: после тренировок я стояла на холодной остановке, ехала в общественном транспорте, рассматривая иней и хрупкие узоры снежинок на замерзшем стекле — словно целые миры, возникавшие прямо у меня перед глазами. А потом, когда наконец добиралась до дома, внутри звучал маленький, но очень гордый голос: миссия выполнена.
Однако расслабляться было рано. Жили мы на окраине города, почти у конечной остановки. Район был тихий и немного отдаленный; за домами начинались гаражи, дачные участки и тянулась теплотрасса. Наркоманы с бомжами тоже частенько становились частью знакомого с детства пейзажа.
Казалось бы, от остановки до дома нужно было пройти всего пятьсот метров, но в сгущающихся сумерках сделать это было невероятно страшно. Я шла перебежками, внимательно всматриваясь в каждого встречного и пытаясь на ходу определить степень его потенциальной опасности. Пьяные компании в такие моменты вдруг превращались в персонажей с неопределенным сценарием: то ли спокойно идут по своим делам, то ли именно сегодня решат сыграть главную роль.
Пройдя мимо очередного подъезда, я выдыхала: УФ! Никого! Со мной все в порядке!
В конце девяностых годов мобильных телефонов не было, и возможности позвонить родителям тоже. Я могла бы остаться на остановке и ждать, когда меня бросятся искать или пройдет знакомый, который мог бы проводить до дома. Но я понимала, что необходимо идти. Нужно было пройти эти пятьсот метров «страха», потому что дома ждали родители.
Через такие небольшие, но регулярные преодоления постепенно формировалась прочная внутренняя ось. Возвращаясь домой, я каждый раз испытывала облегчение и радость: всё позади, я справилась.
Знаете, как говорят, что в детстве деревья были выше, а чувства — острее? Так вот, в том нежном возрасте мне действительно казалось, что я могу и не выжить. Тогда я еще не знала почему, а просто так чувствовала. В следующих главах мы еще немного коснемся того, откуда могло появиться такое ощущение.
6. Терпеть или выбирать
Я родилась и прожила пятнадцать лет в Омске — сердце Западной Сибири. Суровый климат, кажется, приложил руку к моему характеру: выносливость, стрессоустойчивость и эмоциональная сдержанность шли в комплекте с тяжелой шубой и валенками.
Зимы были бодрящие — с характером. В тридцатиградусный мороз мы всё еще ходили в школу, а занятия отменяли только при −35°C и ниже. Но узнавали мы об этом, как правило, уже на месте: доходишь пешком до школы, читаешь объявление на двери, и только тогда официально получаешь право развернуться и пойти обратно. Узнав об отмене занятий «в связи с погодными условиями», я шла домой все тем же маршрутом и тем же морозом, но уже с ощущением, что день неожиданно сыграл в мою пользу! Можно будет оттаять дома — и, ура, похоже, впереди пара внеплановых дней каникул.
С детства во мне будто был встроен режим ответственности. Я легко подстраивалась под ритм взрослых и старалась делать всё «как надо», часто вне зависимости от собственных желаний. Нужно спокойно подождать, когда мама заберет меня из садика? Хорошо. Необходимо отлично учиться? Буду стараться. Надо вытрясти половики на улице? Значит, надо.
Иногда не работал лифт, и я тащила то ли велосипед «Салют», то ли половики вниз и наверх... на девятый этаж… Ну а что, бесплатный фитнес, закалка характера и кардионагрузка в одном пакете. Жаловаться было как будто бессмысленно — это была моя привычная игра на преодоление (вы помните).
Я рано стала самостоятельной и по-своему пыталась участвовать во взрослой реальности — разделять ответственность настолько, насколько могла. При этом мое поведение нельзя назвать безропотным подчинением. Скорее, это стало моим способом взаимодействовать с миром: через внутреннюю собранность, желание доводить начатое до конца и постоянную проверку себя на прочность: смогу ли, выдержу ли? Вопросами «зачем», «почему» и тем более мыслью о том, чтобы попросить о помощи, я тогда не задавалась.
Важно сказать без прикрас: моя история — не про идеального ребенка, в ней были и дерзость, и риск, и попытки выйти за рамки. Внутри меня всегда жил бунт: снаружи удобная и воспитанная, а по своей сути все равно огненная. Как дракона ни приглаживай, он продолжает дышать паром, просто потому что это его природа. Особенно в подростковом возрасте случались поступки, за которые мне доставалось, и ситуации, из-за которых родители всерьез переживали и усиливали контроль.
И все же, оглядываясь назад, я вижу не черно-белую картину, а сложную ткань опыта. Да, часто не было диалога и объяснений. Да, многое приходилось проживать самостоятельно. Но именно в этих условиях во мне сформировалась структура, внутренний каркас, который позже стал опорой.
Эта структура помогла мне не потеряться, когда возможностей оказалось больше. Когда стало легче свернуть в сторону, раствориться, уйти в хаос. Она удержала меня не страхом, а внутренним ощущением границ.
Именно так я сегодня смотрю на свое детство — не как на травму или идеал, а как на мой уникальный фундамент.
…
Мне было 9 лет, когда родилась моя сестренка. Я казалась себе совсем взрослой: ходила с мамой за смесями на молочную кухню; присматривала за малышкой. Однажды я гладила пеленки и о чем-то задумалась. Очнулась, когда нечаянно задела раскаленный утюг, стоящий на гладильной доске. Словно в замедленном кино я видела, как он падает на пол подошвой вниз. Я испугалась, что утюг сломается, и, не задумываясь, подставила свою руку.
Ожог был сильным, но, как мне помнится, я даже не закричала. Убрала утюг с ладони и убедилась, что он… цел. И, увидев, как багровеет и опухает кожа, с ужасом поняла, что нужно будет показать руку маме.
Обрабатывая место ожога с огромным волдырем и перебинтовывая мою руку, она сокрушалась:
— Ну как же так получилось? Что же ты так неосторожно?..
Я так никому и не призналась, что поймала утюг, поскольку боялась, что мама расстроится и будет ругать меня за испорченную вещь. У нее и без того хватало забот и расходов, а я бы добавила еще одну. Тогда внутреннее напряжение ощущалось мощнее, чем физическая боль.
Сейчас, во взрослом возрасте, я понимаю, насколько опасной была эта внутренняя конструкция: позже в моей жизни не раз повторялись ситуации, когда я беспокоилась за вещь или за другого человека куда больше, чем за себя. Например, когда я кубарем упала с лошади, первой была мысль не о боли, а о том, не причинила ли я вред животному.