Екатерина Гончарова – Несущие свет (страница 2)
В школе сплетничают, что я сплю с Малхом чуть ли не с первого класса. Это неправда. Мы никогда даже не целовались по-настоящему, хотя чмокнуть меня в щечку для него – привычное дело. Он мой лучший друг, самый надежный и сильный из трех. Не представляю, как переживу его отъезд.
– Не грусти.
Малх осторожно гладит меня по мокрым волосам.
– Дей за тобой присмотрит, да и Бельчонок уже почти взрослый.
– Как же, взрослый, – вздыхаю я. – Одни бестолковые изобретения на уме. Столь же мифические, как Верхний город. А Дей вот-вот сам отсюда свалит, все уже забыли про скандал. К тому же ему необязательно возвращаться домой, институты есть не только в Питере.
– Может, где-то он и существует, Верхний город.
Малх смотрит вдаль, будто пытаясь разглядеть что-то невидимое глазу обычного человека.
Верхний город – местная легенда. Экскурсоводы любят рассказывать туристам, что выше по берегу, за чертой частного сектора раскинулся новый благоустроенный район с красивыми пятиэтажками, сетевыми магазинами и кинотеатром на тридцать мест. Мы с ребятами облазали Ваську вдоль и поперек, но признаков цивилизации не нашли. «Стул» является олицетворением конца мира, дальше него не построили ни единой высотки. Да что там, даже крохотного деревянного сарайчика не соорудили. Никакого Верхнего города нет и никогда не было. Детишки, собираясь вместе зимними вечерами, придумывают страшилки о домах-призраках, заселенных монстрами. Когда на Василиефремск опускается ночь, злобные твари Верхнего города выходят из своих убежищ, крадутся по улицам, заглядывают в окна, выискивают неспящих детей, а найдя, душат их в постелях. «Город засыпает. Просыпается мафия». Не потому ли у нас принято ложиться рано, и в девять вечера все сидят по домам? Мне однажды приснились обитатели Верхнего, я с ними разговаривала. Жаль, что это был всего лишь сон.
– Тебе виднее. У твоего папочки-мэра должен быть генеральный план города.
– Папаня прагматик. Он видит только то, что дано смертным.
– Малх, прекрати!
Я шутливо колочу друга. Понятно, он просто утешить меня решил, вот и несет всякую чушь.
– Мало нам Бель с его демоническими теориями, так и ты туда же!
Малх крепко обнимает меня.
– Уже половина девятого. Тебе на занятия пора. Пойдем, провожу. Черт, чуть не забыл!
Он засовывает руку в карман и достает довольно толстый мятый конверт.
– Тебе понадобятся деньги, когда ты соберешься отсюда слинять. Вот, возьми. Деньги – не мобила, пиликать не станут. Спрячешь хорошенько, мать не найдет, а лучше с собой носи.
Я убираю руки за спину.
– Спятил? Ничего я у тебя брать не стану! Ты ж не работаешь, откуда бабки?
– Не боись, – усмехается Малх. – Это не папкины. Честные налогоплательщики не пострадали. Один слюнтяй в колледже мзду мне платил каждый месяц, чтобы я его по стенке не размазал. Очень он меня бесил, руки так и чесались.
– Зато благодаря этому слюнтяю у тебя был стимул появляться на занятиях хотя бы раз в месяц.
Возвращаю усмешку и с благодарностью забираю конверт. Заработанные деньги принять не грех, а вот у мэра-ворюги я бы принципиально ни копейки не взяла.
На пороге школы Малх целует меня в макушку, я ему и до плеча не достаю. Еще бы, он – двадцатипятилетний мужчина, а я – восемнадцатилетняя пигалица.
– Мы еще увидимся. Не обещаю, что скоро, но увидимся. На этот раз все будет хорошо.
Глава 2
В начале был Молот, и сила была у Молота, и сила была Молот.
Молот не был богом. Его считали монстром. Таковым он, по сути, и являлся, однако если бы не он, я не смогла бы выжить в этом городе.
«Всё через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть»[2].
#
Первые четыре года жизни я провела в приюте, на пороге которого меня оставили теплой августовской ночью с тринадцатого на четырнадцатое число. Ближайший детский дом находился за тридевять земель от нас, в Ваське функционировал православный социальный приют «Свет» при храме Воскресения Христова. Таких учреждений в России около двадцати. Количество детей – тридцать семь. Возраст – от двух месяцев до семнадцати лет. Я была слишком маленькой и единственное, что запомнила – запах мочи и хлорки. О нас заботились шесть женщин, три монахини, три мирянки. Денег на приют выделялось катастрофически мало, понятие «благотворительность» жителям города было неведомо. Они сами еле сводили концы с концами.
Мы выживали, как могли, ходили в обносках и голодали, поэтому, если возникала возможность сплавить хотя бы одного сироту куда угодно и кому угодно, никто не задавал лишних вопросов. На Большой земле, говорят, есть специальные органы опеки, контролирующие жизнь ребенка в новой семье: что он ест, во что одет, где спит. У нас никто ничем подобным не озадачивался. Все знали, что моя приемная мать пьет, водит мужиков, работает в лучшем случае пару раз в месяц, но это не точно, собирается взять сироту ради пособия и в качестве бесплатной рабочей силы, и полагали, что лучше такая семья, чем никакой. Может, так оно и было. Не знаю.
Матушка меня, мягко говоря, не баловала. В моем детстве не было ничего, кроме домашних обязанностей. К шести годам я умела все, что должна уметь делать взрослая женщина. Готовить, штопать, стирать, гладить, выращивать овощи, убирать. Я не задумывалась тогда, правильно это или нет, хотя уставала смертельно. Единственное, что меня по-настоящему огорчало – это запрет на празднование дня рождения. Все знакомые дети, даже самые бедные, получали в этот день подарки или хотя бы конфеты и угощали друзей. Мне веселиться не разрешалось. Моя абсолютно не религиозная мать наизусть выучила расписание православных постов и использовала его как предлог, чтобы лишний раз сэкономить на моем пропитании. О том, что ограничения на детей не распространяются, она каждый раз благополучно забывала. На беду, мой день рождения приходился на начало Успенского поста. Никаких мясных и молочных продуктов, рыбы и яиц, развлечений и шумных компаний. Непосредственно четырнадцатого августа запрещалось употреблять горячую пищу, только хлеб, фрукты, орехи и мед.
«Лилька, гнида, какой тебе еды? Поди яблоко сорви или орехов набери. Грех пузо набивать! Пост!»
Она изо всех сил тянула с моим поступлением в школу, привыкнув ничего не делать сама. К счастью, оставить ребенка без образования даже в нашей глуши никто бы не посмел.
#
Неприятности начались тридцать первого августа. Дотация на приобретение школьной формы была получена матерью весной, однако накануне первого сентября выяснилось, что формы нет, а деньги пропиты.
Ругаясь на чем свет стоит, мать пошла по домам в надежде принять в дар чьи-нибудь прошлогодние или позапрошлогодние, или позапозапрошлогодние обноски. Поиски увенчались успехом, в результате я получила поношенное платье, местами погрызенное молью. Пахло оно ужасно – затхлостью и прокисшими соленьями, видимо, давно пылилось в кладовке. Постирать обновку я не успевала, за ночь ткань бы не высохла. Пришлось идти в чем есть.
Справедливости ради стоит сказать, что дело было не только в платье. Меня позабыли научить ухаживать за собой. Нагреть воды для мытья стоило денег, которых вечно не хватало, да и баловство это – мыться, завтра все равно испачкаешься. Грязь под ногтями была моей неизменной спутницей. Волосы просто приглаживались руками, тем более что жирные пряди лежали ровно и не мешали работать. Понятие «зубная паста» я узнала только в восемь лет.
– Фу! Вонючка!
Первоклашек собрали в школьном дворе, откуда мы должны были красивым строем войти в храм знаний.
Девочка, поставленная со мной в пару, вырвала ладошку и сморщила носик.
– Не хочу идти с этой! Она воняет!
Я растерянно оглянулась в поисках поддержки. Напрасно. Дети, привлеченные шумом, обрадовались возможности пошалить и подразнить кого-то. Со всех сторон на меня указывали пальцем, голоса на разный лад повторяли «вонючка», слышался смех. Взрослые отводили глаза. Моей матери среди них не было. Добыв платье, она отпраздновала победу бутылочкой беленькой и беспробудно спала. Родители других детей не спешили одергивать своих чад.
Наконец учительница – полная дама в красном, по случаю праздника, пиджаке и с высоким начесом на обесцвеченных волосах – вмешалась, велела всем замолчать, поставила меня в конец строя, одну, и, прежде чем торжественно двинуться в класс, шепнула завучу так, что услышали все:
– Полная нищета. Абсолютная запущенность.
Сидеть со мной за одной партой дети отказались, но это было хорошо. По крайней мере, на уроке это избавляло меня от тычков, толканий и противных щипков под столом.
На переменах везло меньше. Самыми мучительными оказались походы в столовую. Обычные школьники могли покупать еду в буфете. Я в ту сторону даже не смотрела, не хотела расстраиваться. Для малоимущих и детей из многодетных семей накрывался отдельный стол, выбора блюд не предоставлялось. С утра всегда каша и чай. Многие воротили от нее нос. Для меня горячий завтрак был настоящим откровением и великим счастьем. Я сметала всё, что давали под презрительными взглядами и перешептываниями. Многодетные ели рядом. К ним цепляться боялись, их старшие братья и сестры учились в той же школе и могли здорово накостылять обидчикам. Меня, самую маленькую и слабую, защитить было некому.