Екатерина Годвер – Неочевидное и вероятное (страница 3)
– Но это… эта штука работает? – растерянно спросил Андрей.
– Сперва я включала ее только из уважения к Борису. – Махова посмотрела на него со странной улыбкой. – Но потом увидела результаты Зотова и задумалась. Может, и работает. Может, нет. Вопрос вероятности. – Она усмехнулась.
– А чудо – всего лишь маловероятное событие, – тихо сказал Андрей. – Само по себе оно не хорошее и не плохое. Так?
Махова кивнула.
Была ли авария, в которую попал Померанцев, «чудом», или же тот факт, что он остался в живых? Страшный прогноз для Марининой дочки или ее выздоровление? Вряд ли кто-то знал ответ.
Андрей достал из кошелька юбилейную десятирублевку и подбросил в воздух. Прежде чем упасть на пол решкой вверх, монета секунды три крутилась на ребре.
– Маловероятно, что разум Бориса Никитича восстановится, – сказал он. – Поэтому вы держите машину включенной? Чтобы дать ему шанс?
– Не только. «Чудо-машина» – то, что Боря оставил миру. Я не могу выбросить ее или отдать неизвестно кому, – сказала Махова. – Он верил, что, если мир будет менее предсказуемым, это изменит нас к лучшему: люди станут менее пассивными, менее предубежденными, более гибкими… Может, он и прав. Если передумаете насчет работы – позвоните Кириллу и приходите к нам. С ним сработаться проще, чем кажется.
– Спасибо, – еще раз поблагодарил Андрей. – После Нового года обязательно позвоню.
Из-за «чудо-машины» или благодаря авторитету Маховой, но сейчас мысль о возвращении в науку не казалась глупой.
Он попрощался, быстро спустился по лестнице и вышел в пустынный институтский двор. Померанцев, сгребавший с газона последнюю листву, издали махнул ему рукой.
ДА НУ ТЕБЯ!
Сани шли туго: полозья вязли в глубоком неслежавшемся снегу. Константиныч потел в расстегнутом пуховике, утирал шапкой лоб. Хотелось сбросить лямку и завалиться спиной в сугроб, закурить, махнув на все рукой – но рядом Сергеич упрямо переставлял обутые в старые валенки ноги. И Константиныч тоже переставлял.
Перевалило за полночь, хмель давно выветрился. Вчерашнее предложение Сергеича наведаться "на дачи" больше не казалось здравым – но дело было сделано: небольшая печка-булерьян, взятая из чужой баньки, лежала на санях, присыпанная снежком. Оставалось дотащить до дому и да продать.
– Жить надо, Константиныч! – гудел над дорогой голос Сергеича. – А у нас с тобой, так то разве жизнь?
И Константиныч кивал, соглашаясь. Топтал снег: левой-правой, левой-правой… Его доли с продажи печки должно было хватить закрыть кредит, который он брал на ремонт старого УАЗика, и еще про запас бы чуток осталось. "А там, глядишь, и с работой наладится…" – настраивал он себя.
На печку уже и покупатель был.
Кому принадлежал участок, на котором Сергеич по осени заприметил баньку с булерьяном – он не знал, но одна банька там выглядела дороже, чем халупа Сергеича, больше похожая на собачью будку. Дедовский дом, где Константиныч полвека жил с женой и двумя детьми, двухэтажному кирпичному коттеджу тоже был не чета.
– Буржуи сраные, чай, не обеднеют, – бранился Сергеич, а в следующую минуту диву давался: отчего столько добра – и не охраняется как следует? На коттедже сигнализация стояла, но не на участке.
"Оттого и не охраняется, что не обеднеют". – Константиным вздохнул с облегчением, когда впереди показался крайний дом родной Знаменки.
Дотащили с горем пополам.
– Поставим пока к тебе в сарайку, – решил Сергеич. – А дело обмыть надо.
– Нет, – Константиныч неожиданно для самого себя мотнул головой. – Прости, Сергей Сергеич, устал я что-то. Хватит на сегодня.
Сергеич удивился, но спорить не стал.
***
Константиныч закрыл сарай, попрощался с соседом и зашел в темный дом. Только у детей слабо мерцало сквозь занавеску окно: сын, как обычно, рубился в игрушки.
"Надо интернет провести: хоть для учебы польза будет… – устало подумал Константиныч, снимая мокрый пуховик. – Но на какие шиши?"
Валька, жена, уже спала, умаявшись за прилавком; последние три месяца на ее зарплату выживала вся семья.
Свет зажигать Константиныч не стал: в доме, где родился и вырос, на тесной кухоньке, где гудел допотопный "Зил", он ориентировался и на ощупь. Есть тоже не хотелось; он зачерпнул кружкой из кастрюли вчерашних щей, через силу проглотил, быстро разделся и лег к жене в теплую постель.
Через час он все еще ворочался с боку на бок; сон никак не шел. Валька спала крепко, как убитая. Ну а он…
Прожитая жизнь дерьмовым кинофильмом крутилась перед глазами. Мать с дедом, отец, вернувшийся с вахты и привезший из города мешок апельсинов. Школа, технологический колледж, где он учился и недоучился; армия, Чечня – и, наконец, одинцовский таксопарк, куда он по возвращению на гражданку устроился водителем, проработал четверть века – и попал под сокращение. Его списали вместе со стареньким "Икарусом" и даже маршрутом, по которому он этот "Икарус" гонял. На смену рассыпающимся деревенским домам приходили ладные дачи и коттеджи с отапливаемыми гаражами: новые хозяева жизни на автобусах не ездили – и Валька с детьми теперь каждый будний день ходила до остановки к трассе через лес два километра, а он – перебивался случайными заработками, редкими грузовыми извозами на УАЗике, да пролеживал диван. В местное такси без своей легковушки не брали, в дальнобои – не брали по здоровью. Охранником идти сутки через сутки – на дорогу да на обеды больше потратишься… Свет в конце тоннеля, шутил он, пока не отключили за неуплату – но было не смешно.
Сергеич, сосед, еще в нулевых получил на производстве травму и с тех пор жил на копеечную пенсию. Запустил себя, пил все, что горит, к нищенскому существованию привык, и подворовывать ему было не впервой; Константиныч соседа не осуждал, и себя чистоплюем не считал – но сам воровством руки пачкать никогда и не думал; а вот, докатился, вывела кривая…
"Вот ведь хрень". – Он заскрипел зубами.
Сын за стенкой резался в стрелялку в хороших, хоть и старых наушниках, но Константинычу чудился далекий стрекот автоматов.
Промучившись еще четверть часа, Константиныч оделся, взял фонарик и вышел во двор. Как будто, еще раз поглядев на злосчастную печку, он мог надеяться выбросить ее из головы хотя бы до утра! Безумная мысль – а вдруг нет в сарае взаправду никакой печки – не сбылась: ворованный булерьян на санях стоял там же, где он его оставил, между мешками с удобрением и сломанной газонокосилкой.
Константиныч осмотрел печку со всех сторон. Видок у нее был чудной, не очень-то и похожий на обычный булерьян: матовый черный бок как будто поглощал слабый свет фонарика и становился еще чернее.
Машинально Константиныч коснулся металла – и вздрогнул: тот был теплый!
– Что за… – Он осекся: не хватало еще с печкой начать разговаривать.
Константиныч присел на корточки и открыл топку: огня, конечно, не было, и вообще изнутри печка выглядела гораздо меньше, чем снаружи – зато в нее стопкой оказались запихнуты книги.
"Что… Вот ведь буржуи клятые! – Он взглянул на мягкие цветастые обложки: тут были какие-то детективы, фантастика, Майн Рид с Джеком Лондоном… С юности он мало читал, да и тогда не был большим с книголюбом. Но жить в двухэтажных кирпичных хоромах – и жечь книги в печке?!
От возмущения досада на самого себя и чувство вины растворились, как не было.
"Завтра при свете разберу: может, детям сгодится, они всякое такое любят," – Константиныч надежно прикрыл топку, чтобы не попала вода, и выпрямился с намерением идти спать. Как вдруг…
***
Спустя десять минут Константиныч зашел в комнату сына.
– А?!.. – Тот едва не подскочил с испугу, когда Константиныч тронул его за плечо. – Что такое? – С недовольным видом он стянул наушники. На мониторе тянулись какие-то жутковатого вида коридоры с убитыми монстрами и факелами на стенах.
Детей у Константиныча было двое: Сева, подросток тринадцати лет, занимал левую половину перегороженной книжным шкафом комнаты, Аня, младшая – правую, и по ночам предпочитала спать. В отличие от брата.
– Идем. Дело есть, – лаконично велел Константиныч.
– Бать, да ты бухой! Какие дела в два ночи?! – попытался противиться Сева, но Константиныч буквально выволок его во двор и отвел в сарай. Печка красовалась среди полипропиленовых мешков.
– Оба-на! Где взял?! – изумился Сева.
– В Караганде, – отрезал Константиныч, преодолев секундную неловкость. – Смотри сюда!
Он положил ладонь в неприметную выемку на боку печки.
– "Пространственно-телепортационный комплекс "Емеля" активирован, – раздался приятный женский голос. – Провожу регистрацию пользователя. Установите пароль…"
В воздухе повисла полупрозрачная голографическая панель. Клавиши мерцали зеленым.
– Ты ж во всяких электронных приблудах лучше меня шаришь, – Константиныч взглянул на сына. – Давно у нас такую чудо-технику делают? Для чего это, и как пользоваться? Телетарпор… Тьфу ты: язык сломать можно.
– Ах…ренеть, – только и выдохнул Сева. За что немедленно получил подзатыльник:
– Мал еще при взрослых ругаться! – Константиныч нахмурился. – По делу есть что сказать?
Но Сева только помотал головой:
– Странная фиговина. Никогда такой не видел.
– Вот как, – буркнул Константиныч, не скрывая разочарования. – И толку, что за монитором день и ночь сидишь? Ну, раз пользы от тебя нет – живо спать!