Екатерина Годвер – На пороге Белых Врат (страница 4)
«Вопросы, вопросы… Эх ты, головастик! Мог бы и сам сообразить, если б задумался…» — Суахим, придерживая двумя пальцами трость, оперся на перила рядом с Мартисом. Раздробленная ядром годы назад кость больше не болела; уже давно не болела. Для других он, может быть, и выглядел немощным больным, но сам чувствовал в теле силу и легкость, словно в юности. Приноси разложение боль — терпеть было бы проще, но приходилось терпеть, как есть. Постоянно приходилось что-нибудь терпеть…
— Зачем Алга так поступила, хочешь знать? — Суахим скосил глаза, убеждаясь, что Мартис по-прежнему в состоянии слушать, и указал на багровый треугольный шрам на скуле. — Тогда скажи, где ты заполучил эту безделицу?
— Бездилицу?! — Мальчишка дернулся, будто схлопотал пощечину. — Да стреляй те сволочи, меня б уже и не было на свете, как… — он прокашлялся, и голос его окреп. — Это случилось в Орикане, мастер Суахим. Наместник налог поднял, бунты… Вместе с беженцами через границу прорывались. Тогда и зацепило.
— Тот, которого больше нет на свете. Кем он был?
— Столяром. Но делал справные пики. Какая вам разница, мастер?! Я не хочу об этом вспоминать.
— Не хочешь. Однако будешь. Но мне можешь не рассказывать… Орикан, значит. Значит, после ты ехал через Виншу. И как тебе знаменитые зеленые хоромы?
— Столько камня в пустую перевели, на три квартала бы хватило. Зря только крюк делал. Этот урод меня потом чуть не…. — Мартис с опаской оглянулся на то, что называл «Оглоблей», и тут же, вцепившись в перила, снова уставился на горизонт.
— Зря, говоришь, камень перевели… Молод ты пока врать, головастик. Бока в толпе крепко намяли, пока глазел?
— Намяли. Чуть кошель не срезали, — помедлив, буркнул Мартис. — Вам серебра моего, что ли, жалко? Тогда отсыпьте горсточку — век благодарен буду.
— После Орикана серебра у тебя в кошеле не было: готов поспорить, ты его вытряхнул там до последней монеты. А потом расстался и с тем, что было припрятано в одежде. — Суахим указал на аккуратно зашитый нитками в тон, едва приметный разрез на брючине: сам бы головастик ни за что так ловко не управился бы с иголкой. — Горячая, небось, попалась девица, а? Фигуристая, рукастая, жаль только — воровка…
— Да вам-то какое дело?! — Щеки Мартиса заалели.
— Помню, когда я впервые оказался у зеленых хором, приятелям пришлось волочь меня до гостиницы на плечах. Я перед тем как раз решил промочить горло — да так обалдел, что хлебал, пока не выхлебал весь бурдюк.
— Да? Сочувствую вашим приятелям. Но я все равно не понимаю, — ворчливо сказал Мартис. — К чему это вы вспомнили?
«К тому, что я и сейчас не отказался бы от пары глотков», — Суахим подавил новый приступ раздражения. Трижды он пытался зайти в каюту, чтобы снять маску и глотнуть вина, но трижды головастик Мартис, боясь остаться один рядом с немертвыми, увязывался следом. А снимать маску при нем до поры, до времени не хотелось — в его глубоко посаженных глазах и так плескалось отвратительно много сочувствия; проще уж было перетерпеть жажду. В сравнении с неведением, которое приходилось терпеть последние дни, это была не заслуживающая внимания малость, но и она могла стать той каплей в трюме, что пускает судно ко дну…
Суахим на миг прикрыл глаза. Чем меньше оставалось ждать, тем тяжелее давалось ожидание, и он много раз отступился бы уже от глупого маскарада, если бы не огонек стыда и страха внутри, сковывающий волю. Мартис Бран топтался рядом, требуя ответов, и если и было что-то подходящее моменту в его навязчивых расспросах, так это то, что они не давали задуматься о том, о чем задумываться совсем не хотелось…
— Ты проехал через три государства. Встретил по пути стольких людей, сколько не наберется во всем твоем родном городишке, — неторопливо заговорил Суахим, стараясь придать голосу, искаженному болезнью и огрубевшему за годы, проведенные на воде, всю теплоту и мягкость, на какую только был способен. — Ты видел чудеса и беды, пересек великую реку, добрался до Белой бухты. И все еще спрашиваешь меня, зачем Алга велела тебе доставить сюда ее прах?
— Я не понимаю…
— Ты не понимаешь, а я не могу знать наверняка. Но, думаю, Алга хотела, чтоб ты получше узнал жизнь. Чтобы лучше разглядел сушу, увидел море.
— Море, да?! И, непременно, весь тот мусор, что плещется в этой огромной луже?
— От которой ты час не мог оторвать взгляда, когда я вчера привез тебя на Лисий мыс.
— Я… я тогда всего лишь задумался, — буркнул Мартис, но уже безо всякой уверенности в голосе. — Так вы говорите… За этим?
— Верно, головастик. Именно за этим.
«И еще кое за чем — но это ты поймешь позже». — Суахим поправил маску. В синих сумерках вырисовывались очертания Врат. — «Если поймешь. А не поймешь — так тоже неплохо…».
— Я подумаю над вашими словами, мастер, — буркнул Мартис. Размышлять над чем-либо было определенно не самым любимым его занятием.
— Подумай. А пока оглядись.
Из сумеречной дымки с обеих сторон «Трепета» выступали серо-белые исполины скал. Будто рама вокруг картины, будто железный обод вокруг стакана, будто гигантские пенистые буруны над волнами — любое сравнение было верным и неверным одновременно. Таковы были скалы Белых Врат, за которыми открывалась свинцово-серая, вечно подвижная, равнина Хладова моря.
«Белые Врата». Рукотворные или нет — знала, может быть, только Алга Мараин; если и знала, то молчала.
Суахим постоял с минуту, вглядываясь в скалы — терпение, Страж, терпение! — и лишь после того забрал у онемевшего Мартиса сверток с урной и отдал матросу, спешащему к носовой пушке. На море опускалась ночь; в темнеющем небе зажигались первые звезды.
— Ломкий, небось, камень… Только на поглядеть и годен, — ворчливо сказал Мартис, рассматривая Врата — будто сам, еще минуту назад, не любовался ими в немом восхищении.
— Редкий пловец доплывет до этих скал, — думая о своем, заметил Суахим, и с удивлением заметил, как в глазах Мартиса мелькнул азартный огонек. Головостик, вопреки прозвищу, вряд ли хорошо умел держаться на воде, и Врата были ему совершенно без надобности — но, по-видимому, всякий вызов казался ему привлекательным.
Команда сворачивала паруса и заряжала пушки: всякий знал, что делать, хотя Суахим даже не притронулся к тяжелой звезде змеиного хрусталя, висевшей на груди. Хорошая команда, отличная команда — лучшая из всех, что ему доводилось собирать… И корабль — немного потрепанный долгой службой, но лучший из всех, что он выводил в море.
«Трепет» лег в дрейф. По обоим бортам матросы подняли сигнальные флажки.
«Наконец-то!» — Суахим подхватил трость и пошел на нос.
— А Оглобля… то есть, этот полуживой… он после этого исчезнет? — канючил тащившийся рядом Мартис. «Оглобля» шел на шаг позади, ничуть не замечая качки.
— Увидишь. Приоткрой рот и ухватись за что-нибудь.
От орудия с поклоном отступил широкоплечий канонир. Суахим невольно усмехнулся. Поклон вышел не слишком-то почтительным: при жизни малый подвизался в команде удачливых головорезов и однажды отправил на дно шлюп самого Обнимающего Ветер. Прежде Суахим иногда задавался вопросом — не этот ли малый пустил ядро, искалечившее ему ногу. Но ответа немертвый не знал. Да и не имело это значения…
Суахим вскинул трость, пробуждая к жизни наложенные часом раньше чары. Огонь никогда не было его сильной стороной — но чародей его ранга слабых сторон позволить себе не мог. На лакированном дереве заплясало зеленоватое пламя.
— Правый борт — огонь!
— Левый борт — огонь!
— На исходную!
«Трепет» сотрясался от отдачи.
— Это называется фейерверк, — крикнул Суахим на ухо оглушенному Мартису.
Грохочущее небо цвело огненными цветами — золотыми, синими, серебряными.
— В добрый путь, Говорящая с Камнем! — Суахим, сплетя вокруг пушки щит из воздуха, загнал пылающую трость в запальное отверстие.
— Правый борт — огонь!
— Левый борт — огонь!
Грохнула носовая пушка; щит, погасив отдачу, рассеялся. В пылающем небе исчезли пепел и осколки — а «Оглобля», сбросив на палубу полуистлевший плащ, с легкостью акробата пробежал по бушприту и, раскинув руки, спрыгну в море. Светлая спина мелькала среди волн в разноцветных всполохах — все реже и все дальше от корабля.
— На исходную!
Три залпа. Алга Мараин, «Говорящая-с-Камнем», занимала третье кресло в Малом Кругу.
Суахим украдкой оглянулся на Мартиса. Тот стоял, едва дыша, вцепившись обеими руками в удерживающие спасательный круг канаты. Головастику явно было нехорошо — но он всеми силами старался не испортить церемонию, и, кажется, проникся ею даже больше, чем стоило ожидать.
— Левый борт — огонь!
— Правый борт — огонь!
Грохот стихал, искры в небе гасли, оставляя после себя едкую пороховую гарь — но и ту ветер сносил к гавани.
— Вот и все, — Суахим подошел к Мартису и положил руку на плечо. — Все закончилось.
— Скажите, мастер… — одними губами прошептал Мартис. Вряд ли он осознавал, что его круглые мальчишеские глаза сейчас влажны от слез. — Почему… так вышло? Это был ее долг… перед Кругом?
— У нас есть только один долг, сынок, — вкрадчиво сказал Суахим, поймав его взгляд. — Только один. — Ступая бесшумно и осторожно, Суахим увлек Мартиса за собой к загодя подготовленной шлюпке. — Долг перед нашей силой, перед людьми… перед самой жизнью. Тот, о котором мы чаще всего забываем.