Екатерина Годвер – На пороге Белых Врат (страница 1)

Екатерина Годвер

На пороге Белых Врат

— И все из-за какого-то каприза, — пробормотал Мартис Бран, тщетно пытаясь найти среди бочек и канатов место, куда можно было бы надежно пристроить сверток с погребальной урной. Старый бриг «Трепет» покачивался на волнах, палуба выгибалась дугой и норовила поставить подножку, желудок болтало туда-сюда. А чародей — мастер Суахим, раздери его дхервы — посмеиваясь, называл все это «славной погодкой»!

— Из-за одного лишь каприза мертвой взбалмошной бабы…

— Следи за языком, головастик, — немедленно отозвался Суахим Тарнак.

Голос из-под маски, скрывавшей лицо чародея, звучал сипло, но слух чародейский ослаб отнюдь не настолько сильно, насколько утверждал сам Суахим: что для его ушей не предназначалось — то чародей прекрасно слышал. Зато всего остального, якобы, не замечал, и достучаться до его совести — должна же быть и у чародеев хоть щепотка совести?! — оказалось не проще, чем призвать к порядку палубу: что взять с глухого? В другое время Мартис нашел бы эту придумку весьма ловкой, но сейчас обстоятельства не располагали.

— Прошу меня простить, мастер. — Мартис опрометчиво попытался изобразить поклон, отчего его едва не вывернуло.

Конечно, стоило следить за языком, а еще лучше было бы попросту придержать язык за зубами. Но проклятая болтанка сводила с ума, и слова выплескивались изо рта, будто сами собой.

— Премного виноват, мастер Суахим, но не изволите ли вы объяснить все же — зачем?! Какая ей разница, где и как ее пепел развеют! А мне пришлось… через все это… Зачем, скажите, неба ради? Она что, придавала значение всяким старинным суевериям? Так это же чушь! Или нет? Мастер!!!

Мартис мысленно застонал: мастер Суахим Тарнак, «Суахим, Обнимающий Ватер», Первый Страж Белых Врат двумя пальцами поправил маску, по обыкновению не удостоив его ответом. Или этот жест и был ответом? Что-нибудь вроде: «Нельзя быть таким идиотом, даже если ты головастик!»

Последний вопрос и впрямь звучал не слишком-то умно: как Мартис слышал от покойной ныне госпожи-наставницы, в прошлом — еще в ту пору, когда плавали на крохотных суденышках с парусами из листьев оджи — жители побережья верили, что в туманах за Белыми Вратами, исполинскими скалами на входе в бухту, лежат земли мертвых. Но сейчас карта пестрела названиями островов и континентов, населенных чудными в одеждах и речи, а, в остальном, почти что обыкновенными людьми, и это, безусловно, низводило старинные верования до страшных сказок для непослушной малышни. Однако Мартис уже не знал, что и думать. Он больше был не в силах ни над чем думать, он определенно сходил с ума — если, конечно, уже не потерял разум — и было, раздери все это дхервы, от чего! Солнце клонилось к закату и уже золотило воду, дул крепкий ветер, но все равно стояла жутчайшая жара — градусов сорок по шкале Хенера, или больше того. Искусственный человек, полуживой, вальяжно устроился на канатах, не замечая ни жары, ни качки; немертвые матросы работали складно и споро, шлепали по палубе босыми ступнями и щеголяли синющно-коричневыми торсами, радовали глаз рубцами смертельных ран. Немертвые! То есть, мертвые, но не совсем… И жару они замечали, и говорить могли самовольно — иногда. Когда-то немертвые тоже представлялись ему не более, чем сказкой, а полуживые — те казались таковой совсем недавно. Раз две сказочки сбылось, почему бы не сбыться третьей?

«Знай я, что все так обернется — из Сырьяжа бы ни ногой, небом клянусь!» — Мартис сильнее растянул ворот рубахи, утер взмокший лоб рукавом. Все тело зудело, то ли от пота, то ли от прикосновений невидимых глазу существ, именуемых в чародейских книгах дхервами — которые были везде, но которых, в то же время, и вовсе не было. Что дхервы могут одновременно и быть, и не быть, Мартис давно принял на веру, а почему их так много рядом с немертвыми и что эти немертвые вообще такое — этими вопросами он терзаться уже перестал: от раздумий только дурнота крепче скручивала, а расспрашивать Суахима было все равно, что самих немертвых. Если даже их удавалось на минуту-другую отвлечь от работы, они отделывались от Мартиса многозначительным мычанием или обидными шуточками. Бездельничали на палубе «Трепета» только трое: Суахим, приказы за которого на мостике отдавал «капитан Брэл», тощий немертвый в кожаном жилете на голое тело и с багровым рубцом от веревки на шее, сам Мартис и — да разверзнись над ним небеса! — полуживой Оглобля, не отстававший от него с той минуты, как он получил завещание. Ну и госпожу-наставницу Алгу, пожалуй, стоило посчитать. Теперь в том не было ее вины — пребывая горсткой пепла, занять себя она ничем полезным не могла — но и при жизни госпожа Алга Мараин, «Алга, Говорящая-с-Камнем» никогда не упустила бы случая побездельничать. Урна с прахом неприятно оттягивала руки.

— Видел бы ты себя со стороны, головастик, — просипел чародей. — Неужто не хочешь расставаться?

— Небом клянусь, дай мне волю, я бы!..

— Что — «ты бы»?..

— Ничего, — буркнул Мартис. — Извините, мастер.

Он готов был побиться об заклад — чародей, если у него еще оставались губы, ухмылялся сейчас шире, чем его маска. Смешно, что уж там: незадачливый подмастерье мечется по палубе, прижимая к груди спеленутый сверток с урной умершей наставницы, точно младенца. Мартис с превеликим удовольствием избавился бы от покойницы на первой же свалке — ну или не на свалке, так и быть, но на первом же пристойном кладбище — точно бы прикопал! — однако не складывалось как-то, к тому же, рядом все время ошивался Оглобля, сколь же надоедливой, столь же и бесполезный: не то что пожитки — даже треклятую урну заставить его нести было невозможно.

— Ты же не хочешь сказать, что предпочел бы высыпать мою бедную подругу на какую-нибудь клумбу, головастик? — не отставал чародей. В голосе его послышались незнакомые нотки, и Мартис, несмотря на жару, почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Суахим-«Обнимающий Ветер», в отличие от капитана Брэла и Оглобли, был пока еще в полной мере жив, но общество его было лишь немногим приятней общества его немертвой команды.

Чародей опирался на тяжелую трость темного дерева с рукоятью в форме рыбьей головы, и Мартис мог только гадать — издавна ли был он хром, или же хромота была еще одним следствием убивавшей его болезни. Несмотря на жару, парусиновые брюки чародея были заправлены в сапоги, куртка застегнута до ворота и шея, кроме того, обмотана платком, а кисти обтянуты перчатками. Из-под глухой маски из прессованной рыбьей кожи с вытравленным на ней ухмыляющимся лицом виднелись лишь черные с проседью пряди волос. «Бич некромантов» — так этот недуг называли кратко, а по-ученому — исходом клятвы или как-то вроде того. При инициации некромастера покрывали тело письменами древней клятвы Порога, отдавая немертвым за службу частицу своей жизни, но, если мастер-чародей не соблюдал осторожность или проявлял чрезмерную щедрость, то Клятва поглощала его жизнь. Или не клятва, а немертвые, или не поглощала, а просто вот так вот выходило… Или не так, а эдак, но, в конечном счете, чародей умирал, истлевая заживо — как брошенная на лавке книга под дождем и солнцем — но сохраняя до последних дней власть над немертвыми и физическую силу; или что-то одно из этого? Теперь разузнать точнее было не у кого, а когда еще была возможность, Мартис — на что теперь досадовал — мало интересовался подобным. Но в чем у него никаких сомнений не было, так это в том, что Суахим, если пожелает, расправится с ним безо всякого труда: на это нехитрое злодеяние остатков его могущества наверняка хватит.

— Что вы, какая клумба, как можно! Я никогда и не думал ни о чем подобном, — с видом оскорбленного достоинства заявил Мартис.

— Не верю! — Чародей грохнул тростью о палубу.

— Почему? — сдавленно пискнул Мартис, живо представляя себя болтающимся на рее. — Я бы никогда…

— Потому что знаю Алгу!

У Мартиса отлегло от сердца: то, что он сперва принял за угрозу, оказалось сдержанным смешком. Мастер Суахим изволил шутить, и веселье скрежетало в обезображенном болезнью голосе.

— Отчасти жаль, что ты не последовал этому неразумному порыву, головастик. — Чародей повернулся к нему. — Любопытно, что выросло бы с таким удобрением? Сходу на ум, кроме пустырной колючки, приходит лишь каюбала ядовитая…

Краем глаза Мартис с удовольствием отметил, как дернулся Оглобля: непочтительности в адрес госпожи-наставницы Алги полуживому не нравились.

— Но, мастер Суахим, раз вы так говорите… Зачем тогда вам себя утруждать из-за этой ее дурной шуточки? — осмелев, решил еще раз попытать счастья Мартис. — Какого дхерва мы не прохлаждаемся в теньке на берегу, а идем к Вратам?

Чародей пожал плечами и отвернулся к воде. В оранжевом свете заката пряжки на рукавах его куртки отливали золотом.

— Я правда не понимаю, мастер. Ни дхерва не понимаю. И вас не понимаю… — сказал Мартис ему в спину, на этот раз, ничуть не греша против истины.

Не только пышные проводы Алги, но вся история с «клятвой Порога» представлялась ему какой-то нелепицей; знания его в этом вопросе были исчезающе малы, поскольку он никогда и не стремился их получить. Клятвы, договоры, цены, обязательные к уплате — все это, по мнению Мартиса, годилось для примерных маменькиных сынков, да для торговцев, но отношения ни к тем, ни к другим он иметь не желал. Слишком много правил и непреложных истин, слишком мало неопределенности. Куда более по нраву Мартису был старый-добрый четырехкарточный ренк, игра, в которую в его родном Сырьяже резались все, от мала до велика, от старух до солдат. В ренк любой сосунок при должном везении мог обобрать отличного игрока, что добавляло остроты и что Мартис находил для себя весьма утешительным: шанс выкрутиться в ренке оставался всегда, как бы плох ни был первоначальный расклад; исход игры никогда не был предопределен заранее. Немного мастерства, наблюдательность и щепотка удачи — таков был, по мнению Мартиса Брана, верный рецепт жизни нескучной и счастливой. Им Мартис и руководствовался, полагая клятвы, договоры и тому подобное бумагомарательство прямой дорожкой к неприятностям. Но неопределенности на тропе чародейства оказалось слишком уж много. Одни дхервы, которые и были, и не были, чего стоили… Море — треклятое море! — треклятой неопределенности.