Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 43)

«Здесь мне поручено от Государя было сделать большой шар, на котором 50 человек полетят куда захотят и по ветру и против ветра; а что от него будет, узнаете и порадуетесь. Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтобы вы, увидя его, не подумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели».

Глинка прочел эту афишку вслух; мужики почесали в затылке, переспросили раза два, кто полетит, куда и зачем, махнули рукой, не получив вразумительного ответа, и пошли по своим делам. У другой такой же афишки какой-то оратор со знающим видом рассказывал слушателям, что на Воробьевых горах строят огромный шар, который поднимется в небеса и прольет на войска Наполеона огненный дождь. Сергей Николаевич отправился на Лубянку, чтобы разузнать всё как следует у генерал-губернатора.

Граф Ростопчин выслушал его с веселым интересом, сказал, что всё верно, только большой шар еще не готов, а завтра будет опыт с маленьким, который поднимает пять человек; если угодно, Глинка может занять место в корзине.

Сергей Николаевич смотрел на него с недоверием: шутит он или серьезно? В патриотизме и верности графа государю сомневаться не приходилось, однако он вполне способен подбросить народу выдумку для заглушения тревог от близкой опасности. Полноте, существует ли сей шар в реальности? А может быть, это иносказание и граф имеет в виду совсем иное?

– Нет, благодарю вас, ваше сиятельство, – отвечал Глинка. – Я как первый московский ратник стану в нужный час в ряды ополчения, но ни к какому возвышению я не привык – ни в небеса, ни по службе: на высоте у меня закружится голова.

Опыт с малым шаром не состоялся; в своей записке графу Леппих объяснил, что встретил множество непредвиденных затруднений: помощники его неопытны, он должен каждой мелочью заниматься сам, а по незнанию русского языка, управляться с одними немцами. Но теперь всё устроилось, почти весь шар наполнен воздухом, завтра к полудню он поднимется выше сада и будет виден из Москвы в зрительную трубу.

Кутузов тоже прислал письмо из-под Можайска:

«С сокрушенным сердцем известился я, что увеличенные на счет действий армий наших слухи, рассеиваемые неблагонамеренными людьми, нарушают спокойствие жителей Москвы и доводят их до отчаяния. Я прошу покорнейше Ваше сиятельство успокоить и уверить их, что войска наши не достигли еще этого расслабления и истощения, в каковом, может быть, стараются их представить. Напротив того, все воины, не имев еще доныне генерального сражения, оживляясь свойственным им духом храбрости, ожидают с последним нетерпением минуты запечатлеть кровью преданность свою августейшему Престолу и Отечеству. Все движения были доселе направляемы к сей единой цели и к спасению первопрестольного града Москвы. Да благословит Всевышний сии предприятия наши; сие должно быть молением всех сынов России. Прошу Ваше сиятельство уверить всех московских жителей моими сединами, что еще не было ни одного сражения с передовыми войсками, где бы наши не одерживали поверхности, а что не доходило до главного сражения, то сие зависит от нас, главнокомандующих».

Из Дурыкино предполагалось выступить на рассвете к Бородино, но накануне вечером Кутузов изменил диспозицию, направил армию к Колоцкому монастырю и определил дать сражение там, о чём известил графа Ростопчина, приглашая его приехать. Начали строить укрепления, однако и эта позиция оказалась неудобной: правый фланг располагался на господствующих высотах, но позади него лежала тесная и заселенная равнина. У монастыря оставили арьергард, а обеим армиям приказали идти еще двенадцать верст к селу Бородино близ Москвы-реки. Главнокомандующий прибыл туда первым, осмотрел выбранную Толем позицию и остался ею недоволен.

Багратион начинал закипать: насмешку тут творят над ними, что ли? Ищем, ищем позицию – та плоха, эта нехороша, и всё хуже и хуже находим. Вот так гуся поставили князем и вождем! Впору пожалеть о Барклае. Боялись, что лифляндец француза в Москву приведет, так и этот туда же стремится! Если не повелели ему особо, чтоб наступать, так он и не станет, он более к миру близкий человек – вон, с турками как договор обделал, любо-дорого глядеть, три года кровавых трудов одним махом перечеркнул! А ныне Багратиона и подчиненных его приятно потешили за службу: из попов да в дьяконы, даже спасибо не сказали. Одно хорошо: не Петру Ивановичу теперь за всё отвечать.

«Позиция не слишком выгодная, – думал Барклай, обводя ее взглядом. – Когда Наполеон встанет здесь, на этом холме, она откроется ему, как на ладони, резервы и спрятать некуда. Правое крыло упирается в лес с большими засеками, впереди него течет речка Колоча в крутых, неприступных берегах; через нее перекинут мост к селу Бородино, занятому авангардом. Это хорошо. Рядом с лесом – широкое поле, раздолье для кавалерии; там строят укрепления. Допустим. В центре позиции, перед линиями войск, – господствующая высота, к ней примыкает левое крыло. И это неплохо. Однако на картечный выстрел от возвышенности – поле с глубоким Семеновским оврагом, в котором течет ручей, за ним лежит частый лес. Слева от оврага – селение Шевардино, на высоте рядом с ним строят редут, отделенный от густого леса тесной долиной; эта долина – единственное место для действия кавалерии на всём левом крыле. Везде кусты, позади линии – непроходимые леса, в тылу – глубокая лощина, не удобная для сообщений… Левое крыло – самое слабое место, в случае сильного натиска сюда нельзя будет перебросить подкрепление с правого фланга, а в версте отсюда проходит почтовый тракт. Если французы пойдут от Ельни на Москву по старой Смоленской дороге, они смогут пробраться лесами к Семеновскому и зайти к нам в тыл. Кроме того, на левый фланг Кутузов поставил Вторую армию, вдвое уступающую по численности Первой. Что это? Он снова хочет показать, что ни в грош не ставит Барклая, отведя ему лучше защищенный участок?

Сколько еще терпеть эти унижения? Офицеры отказываются приветствовать Барклая, даже солдаты отдают ему честь небрежно. Он чувствует себя изгоем, парией, осужденным. Но он всё равно будет исполнять свой долг до конца. Он подчинится решению главнокомандующего, каким бы оно ни было, и погибнет в сражении за государя и отечество. Мертвые сраму не имут».

– Князь! Скажу вам как на духу: душа болит от вседневных параллельных позиций! – Подполковник Ахтырских гусар Денис Давыдов прижал правую руку к сердцу. – Неприятель идет вперед – мы перед ним отступаем, как будто в сей обширной части России армии негде извернуться!

Багратион с интересом слушал своего бывшего адъютанта, радуясь тому, что мысли, которые он задвигал в дальний уголок сознания, приходили в голову не только ему одному.

– Что делают толпы казаков при авангарде? – продолжал Денис, и глаза его загорелись знакомым князю вдохновением. – Разделить их на партии, пустить в середину каравана, следующего за Наполеоном, – пусть отбивают обозы с провиантом и боеприпасами; наша земля не так изобильна, чтобы пропитать двести тысяч войска, и пороховых заводов на Смоленской дороге нет. А если на казаков пошлют сильные отряды, им хватит простора, чтобы избежать поражения. К тому же появление наших среди поселян ободрит их и обратит войну в народную!

Вот именно! Князь Петр, улыбаясь, смотрел на своего курносого Давида, размахивавшего пращой на виду у Голиафа.

– Если не прекратится род отступления, избранный Барклаем и продолжаемый светлейшим, Москва будет взята, мир в ней подписан, и мы пойдем в Индию сражаться за французов! Нет уж, если мне суждено погибнуть, то лучше я лягу здесь! В Индии я пропаду без пользы для России, а здесь…

– Полно, полно! – прервал его Багратион со смехом. – Это уж тебя занесло слишком далеко. Нынче же пойду к светлейшему и изложу ему твои мысли.

Светлейший спал после обеда, пришлось ждать его пробуждения. Компанию Багратиону с Давыдовым составили Василий и Дмитрий Ланские, служившие по интендантской части. Последний помнил наизусть письмо от Ростопчина, которое утром читал им главнокомандующий: «Я полагаю, что вы будете драться, прежде нежели отдадите столицу; если вы будете побиты и подойдете к Москве, я выйду из нее к вам на подпору со ста тысячами вооруженных жителей; если и тогда неудача, то злодеям вместо Москвы один ее пепел достанется». Давыдов вскочил и в возбуждении заходил по комнате; в такие минуты у него обычно сами собой складывались стихи. Кутузов проснулся; предоставив дело Багратиону, Денис вышел и вскочил в седло: ему хотелось движения, простора, свободы.

Бородино! Это были его родные места. Здесь прошло его детство, здесь он впервые познал любовь, здесь носился по мхам и болотам со стаей гончих собак и предавался мечтам о славе… Отеческий дом и даже овины при нём были теперь заняты начальниками, рядом дымили бивачные костры, в несжатых полях сверкали ряды штыков, на Красном холме, где маленький Денис с восторгом читал об Итальянском походе Суворова, воображая себя одним из его «орлов», переходящим через Альпы, закладывали редут и устанавливали батарею, а милую рощицу впереди него вырубали, покрывая засеками. Шумные толпы солдат разбирали избы и заборы в деревнях на шалаши и дрова для костров. Квартира князя Багратиона была в наполовину выжженном и разграбленном Семеновском, там же стояли ахтырцы. Завернувшись в бурку, Давыдов лег под кустом в лесу, отгоняя комаров дымом трубки и пряча слезы воспоминаний.