Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 30)
– Так стало быть, дворянство обеих столиц нарекло ваше превосходительство своим защитником и Отечества! – с энтузиазмом воскликнул Шишков.
Толстое лицо Кутузова сморщилось, из здорового глаза выкатилась слеза.
– Вот лучшая для меня награда в этой жизни! – сказал он дрогнувшим голосом.
Шишков тоже прослезился.
На следующее утро город было не узнать: везде улыбки, счастливые лица; в собраниях, ресторанах, частных домах пили за здоровье графа Витгенштейна – спасителя Петербурга. О битве при Клястицах рассказывали слогом, достойным «Илиады»; государь наградил Витгенштейна орденом Св. Георгия второго класса; кто-то уже сложил песню, исполненную после представления в театре:
В газетах теперь ежедневно печатали сообщения о победах русского оружия над французами: при Бешенковичах, при Островно, при Салтановке. В статьях приводились яркие подробности, например, о том, что генерал Раевский вел в атаку солдат Смоленского полка, держа за руки обоих своих сыновей-подростков.
«Имею щастие всеподданнейше поздравить Ваше Императорское Величество с совершенным разбитием и забранием в плен, сего июля 15 числа, всего отряда саксонских войск, занимавшего город Кобрин и с большим упорством девять часов оборонявшего оный, – узнавали читатели «Северной почты» из донесения государю генерала Тормасова. – Трофеи сей победы суть: четыре знамя, восемь пушек и большое число разного оружия; в плен взяты: командовавший отрядом генерал-майор Клингель, полковников 3, штаб-офицеров 6, офицеров 57, унтер-офицеров и рядовых 2234, убитых на месте более тысячи человек; потеря же с нашей стороны не весьма значительна…»
В церквах пели «Тебя Бога хвалим» под пушечный салют из Петропавловской крепости в пятьдесят один выстрел. Колонны Адмиралтейства подсветили плошками, среди берез в начале Невского проспекта развесили фонарики.
По Исаакиевской площади дрейфовал матросской походкой подгулявший чиновник в расстегнутом темно-зеленом мундире с протертыми суконными обшлагами. Лицо его было кармазинно-красным, фуражка заломлена набок.
– Позвольте узнать, по какому случаю город сегодня иллюминован?
Поняв, что обращаются к нему, детинушка остановился, обернулся и смерил взглядом прохожего, задавшего вопрос. Это был господин средних лет, одетый во фрак болотного цвета, клетчатый жилет и светлые тиковые брюки в узкую серую полоску; на голове у него была круглая шляпа с плоским донцем и загнутыми с боков полями, а в руке – тонкая тросточка. Иноземец! Ишь ты, интересуется! Мутные глаза с красными прожилками злобно уставились на булавку, воткнутую в завязанный бантом галстук, ноздри раздулись.
– Прошу прощения, – сказал господин, слегка шепелявя, и прикоснулся пальцами к краю шляпы.
– Ах ты, заморская тварь, изменник, шпион! – взревел коллежский регистратор. – Вот по какому случаю!
Шляпа покатилась в пыль, ошарашенный немец схватился за щеку, мигом распухшую от оплеухи. Подбежавший будочник сграбастал драчуна за шиворот, тот размахивал кулаками и пинался ногами, его утихомирили с помощью добровольных помощников из числа мастеровых и доставили в часть.
– Как ты смел драться? – закричал на него пристав, когда ему худо-бедно объяснили обстоятельства дела. – Можно ли бить человека за спрос?
– Виноват, – гордо отвечал ему забияка, – но я ударил бы и ваше благородие, если б вы меня спросили, какой нынче праздник!
Пристав смешался, не желая придавать обычной драке политический характер. Обиженному он сунул «синенькую» из собственного кармана, чтобы тот не подавал никуда жалобу, а буйного патриота отпустил с увещанием: «Ты, брат, не того… оно, конечно… а только всё же…»
«Я никогда так не гордился тем, что я русский, как в настоящее время. Вы не можете себе представить, мой милый друг, как много сейчас настоящих патриотов, которые готовы пожертвовать всем для блага своего Отечества. Невозможно, чтобы Провидение оставило нашу страну и не благословило мудрые предприятия нашего августейшего Государя, который подтверждает в этот момент, что сердце его отдано счастью своих подданных и славе Империи».
Закончив письмо к сыну традиционным наставлением уповать на Господа и назидательной немецкой пословицей, Иван Борисович Пестель передал листок жене, чтобы и она приписала несколько строк. Елизавета Ивановна пробежала глазами написанное мужем, проставила, где надо, значки над французскими словами и принялась писать своим мелким правильным почерком:
«Уже четыре недели как мы не имеем от вас известий, дорогой друг! Одному Богу известно, в состоянии ли вы еще писать. Когда говорят о каком-либо сражении, я бледнею, пока не узнаю судьбу гвардии, и если мне скажут, что она была под огнем, я испытываю смертельную тревогу…»
«Маршалу Бертье.
Напишите князю Шварценбергу, чтобы он ускорил свое движение к Минску. Сообщите ему, что князь Понятовский в Могилёве, маршал Даву в Орше, главная квартира в Витебске, маршал Мюрат в Рудне, вице-король[18] в Сураже, маршал Ней в Лиозно, маршал Удино идет на Невель; соединение Багратиона с главной армией произойдет в Смоленске; ему можно было бы помешать, поскольку оно состоится не ранее чем через пять или шесть дней, но жара столь велика, а армия столь утомлена, что Император счел необходимым предоставить ей несколько дней отдыха».
Черт бы побрал Жерома! Ему уже двадцать семь лет, а он до сих пор ведет себя, как капризный ребенок! С самого начала кампании его приходилось понукать; он должен был преследовать Багратиона сразу, как только занял Гродну, повиснуть у него на хвосте, а Жером упустил его! Конечно, Наполеон прекрасно знал, что его младший братец, вестфальский король, не наделен талантом полководца, и потому приказал Даву в случае сражения взять командование на себя. В случае сражения! А Даву, раздраженный тем, что ему приходится нянчиться с избалованным принцем, объявил себя командующим еще до своего соединения с вестфальским корпусом, и Жером обиделся. Проклятье! Мальчишка уехал в Кассель, бросив свои войска, как будто они тут играют в солдатики, а не ведут настоящую войну! Конечно, Наполеон выбранил Даву и объявил брата заболевшим, но, дьявол их всех раздери, как же трудно следить за всем самому, особенно когда нельзя получить никаких точных известий, а офицер, посланный Даву из Орши, тратит целых восемнадцать часов, чтобы добраться до Витебска!
«Маршалу Бертье.
Присоедините всех вестфальцев к корпусу князя Понятовского.
Я не имею сведений о состоянии этого корпуса, но предполагаю, что кавалерия, пехота и артиллерия, соединившись с генералом Жюно, составят не меньше 30 000 человек.
Читать донесения нужно с отдыхом, иначе можно тронуться умом. Штаб-офицер, приведший в Велиж из Невеля восемь батальонов рекрутов, узнал о близости к городу французов, расставил караулы, строго смотрел за их исправностью, всю ночь держал батальон под ружьем – а патроны при этом лежали в возах, на людях – ни одного! В итоге несколько неприятельских эскадронов, ворвавшись в Велиж, изрубили батальон, построенный на площади, и захватили мост через Двину; хорошо хоть, что остальные уцелели. Полковник Тишин (тот самый, что велел снять и закопать крепостные орудия в Динабурге) был послан из Поречья за артиллерийским парком на 166 лошадях, но еле спасся бегством от стремительно наступавшего неприятеля, а парк был весь истреблен. В Поречье же сожгли магазин с фуражом, чтобы не попал в руки неприятеля: согласно докладу генерал-провиантмейстера, там находилось несколько тысяч четвертей овса и больше полутора тысяч пудов сена. Магазин был учрежден две недели назад – как могли свезти в один пункт столь большое количество запасов, если почти все обывательские подводы взяты на нужды армии? Они считают Барклая за простака? Гражданский губернатор Смоленска исполнил требование по снабжению войск провиантом, но вместо Поречья отправлял обозы с хлебом в Витебск, где стоит неприятель!
Генерал Ермолов никогда не преминет добавить к донесениям что-нибудь от себя: в Поречье по брошенным жителями домам бродили мародеры; Алексей Петрович лично выгонял их даже из церкви, тогда как ближайшие их начальники совершенно за ними не смотрят, из-за чего и количество людей во фронте уменьшилось чрезвычайно. Нижние чины ропщут на бесконечное отступление и на главнокомандующего – почему он нерусский; Ермолов сам слышал такие разговоры, когда шел ночью рядом с солдатами, не узнанный ими в темноте. Победа – единственное средство переменить негодование и недоверие на неограниченную любовь!.. Барклаю давно известно, что начальник штаба предпочитает ему Багратиона. Вот и извольте воевать в таких условиях.
Иноземец! Багратион – грузин, но он «усыновлен» Суворовым, а Барклай так и останется «лифляндцем», хотя его отцу было пожаловано русское дворянство. Багратион – князь, у него есть связи при дворе, он в фаворе у вдовствующей императрицы и у великой княгини Екатерины Павловны, имеющей большое влияние на своего царственного брата, множество богатых друзей осыпают его своими щедротами, а сыну поручика Богдана Барклая-де-Толли, не имеющему высоких покровителей (цесаревич так и вовсе настроен к нему враждебно), приходится рассчитывать только на собственные способности и беречь каждую копейку. Несомненно, Петр Иванович умен, решителен, неустрашим в сражении и неутомим в трудах, но ведь и Михаил Богданович имеет двух «георгиев», трех «владимиров», кресты за Очаков и Прейсиш-Эйлау, без ложной скромности может назвать себя сведущим и образованным человеком, учившимся не только на собственных ошибках. У обоих есть завистники и недоброжелатели, но – с этим не поспоришь! – Багратион любим солдатами. Всё дело в темпераменте. Живой и пылкий Багратион им ближе холодно-сдержанного Барклая. Однако характера переменить нельзя! Не петь же военному министру песни с нижними чинами. Он делает для них всё, что может, заботясь о провианте, о раненых… и не посылая их на смерть без нужды.