Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 25)
Темно-голубые глаза Остермана казались больше сквозь очки, которые он водрузил на свой орлиный нос. Зажатой в руке нагайкой он указывал направления, и ординарцы пускались галопом, чтобы передать командирам частей, куда им следует идти. Пехота разворачивалась в две линии по обе стороны от главной дороги, правый фланг упирался в реку, левый – в лес и болото; конница выехала вперед, чтобы дать артиллеристам время приготовиться.
Польские уланы в нерешительности смотрели на конных егерей, в беспорядке отступавших перед мчавшимися на них… кто это? Мундиры похожи на вюртембергские, и скачут они прямо на неаполитанского короля… Торопливый звук трубы развеял все сомнения: это враги! Полк начал строиться поэскадронно. Да, теперь уже видно, что это русские драгуны. С той стороны, где находился Мюрат со своей свитой, раздался гром ружейного залпа, вспухло белое облачко порохового дыма. Русские выполнили разворот и начали отступать хорошей рысью; поляки устремились за ними.
Острия пик с бело-красными флюгерами колебались в нескольких вершках от спин в темно-зеленых мундирах, но русские не прибавляли ходу, не оборачивались и не принимали бой, словно дразня поляков. Комья земли с пучками травы летели из-под копыт, ударяясь в грудь лошадям преследователей. Капитан Лоевский не выдержал:
– Солдат, вспомни Прагу! – крикнул он, выхватив пику у ближайшего к нему улана. – Отмстим!
«Земста!» – вырвалось из сотен глоток. Стальные жала вспарывали сукно и впивались в плоть; несколько всадников свалились с коней; скачка уступила место сече. Через несколько минут уменьшенный вполовину отряд драгун рассеялся в разные стороны.
Тучи картечи пробили кровавые бреши в польских эскадронах. Капитан Лоевский вылетел из седла; под майором Сухоржевским убило лошадь. Уланы повернули назад, разъехавшись веером; в освободившееся пространство ворвался гудящий рой летящих ядер, посланный французскими орудиями. Русские уносили в тыл стволы с разбитых лафетов: больше трофеев Мюрат не получит!
Били барабаны; русская пехота шла в атаку прямо через лес, батальон за батальоном, норовя обойти французов с фланга; перестроившись, уланы повернули обратно. Под Сухоржевским убило вторую лошадь, сам он был ранен в руку; полковника Немоевского вывезли из боя без сознания, положив поперек коня, словно тюк.
Уланы, гусары, пруссаки, поляки… Лесные тропы были завалены трупами людей и лошадей. Новую атаку конных егерей отбили штыками: заряды были на исходе, стрелять приказано только в упор. Перегородив большую дорогу, русская пехота по команде смыкала ряды, прореженные свинцовой метелью.
– Ваше сиятельство, что делать? Зарядов нет, неприятель ядрами и картечью наносит большой урон…
Пуля свистнула возле самого плеча Остермана; докладывавший ему генерал невольно отшатнулся. Правая бровь Александра Ивановича чуть-чуть приподнялась.
– Ничего не делать, – ответил он. – Стоять и умирать.
Солнце садилось за спиной у французов, освещая мягким светом пехотную дивизию, отправленную Богарне на помощь Мюрату. К Остерману подскакал генерал Уваров: он привел кавалерийский корпус, где ему встать? Граф указал ему место на правом фланге, но просил беречь людей и не лезть к черту в пекло. Уваров уехал к реке; через два часа два драгунских эскадрона мчались с саблями наголо на французских вольтижеров, переправившихся через Двину, а еще два, спешившись, палили из ружей по пехоте.
Желтый закат неохотно угас, в лесу стало темно. Генерал Коновницын передал Остерману приказ Барклая-де-Толли: отвести своих людей за деревню Куковячино, где уже заняла позицию 3-я пехотная дивизия.
До Куковячина надо было пройти восемь верст – после целого дня сражения без еды и питья, да если ноги целы. Когда отряд Остермана добрался до деревни, уже светало, а когда в блеклое небо выкатилось солнце, окрестные леса вновь откликались эхом на стрельбу: теперь уже Коновницын сдерживал француза.
Польская кавалерия прикрывала французскую пехоту, но в лесу ей было не развернуться. На правом фланге, прижатом к Двине, Коновницын сам ударил на неприятеля после двух отбитых атак. За оврагом установили батарею, там командовал Кутайсов. Ближе к полудню атаки прекратились – утомился француз? Нет, вон опять строятся, ударили в барабаны… «L’empereur est arrivé, il est avec nous!»[14] – в глазах пленного сияет гордость, как будто Наполеон сейчас явится лично, чтобы освободить его. Здесь сам Бонапарт! Генерал Коновницын сражается с императором французов! Дрожь возбуждения пробежала волной по всему телу.
Французы вели общую атаку на всю линию; артиллерийский огонь сменялся ружейным, штыковые атаки – наскоками конницы. Палатка Наполеона стояла на холме слева от дороги, на берегу Куковячи; ее хорошо было видно отовсюду. Польские уланы захватили три орудия; Черниговский полк бросился в штыки и отбил их. Мимо Коновницына пронесли графа Кутайсова, раненного в ногу.
– Что прикажете делать, ваше превосходительство?
– Не пускать неприятеля!
Главнокомандующий прислал разрешение ретироваться; отправив назад часть артиллерии, Коновницын пятился по узкому лесному дефиле. Генерал Николай Тучков, подошедший от Витебска с гренадерской дивизией, принял у него командование как старший в чине; стрельба не стихала до поздней ночи.
«Прошу князя Багратиона действовать решительно и быстро и непременно занять Оршу, без чего все усилия наши будут тщетны и пагубны. Поспешите сим действием. Защита Отечества ныне совершенно в ваших руках. Я же отсель до тех пор не пойду, пока не дам генерального сражения, от которого всё зависит. Барклай-де-Толли».
«Временная комиссия для управления Могилевской губернией, составленная по повелению маршала Великой армии войск французских и соединенных, принца Экмюльского и многих орденов кавалера, оповещает сим вашему высокопреосвященству, что завтрашнего дня, в 9 часов, т. е. 26 июля по новому календарю[15], в здешней Грековосточной Соборной церкви в обязанности будет всего могилевского духовенства, дворянства и прочих состояний греческого исповедания учинить присягу на верность французскому императору и итальянскому королю, великому Наполеону, и совершить вам самим лично, яко первенствующему архипастырю губернии Могилевской, божественную литургию, поминая отныне в оной, равно как и в благодарственном ко Всевышнему молебствии, вместо императора Александра – французского императора и итальянского короля, великого Наполеона…»
Выйдя из дома губернатора, где помещался теперь маршал Даву, архиепископ Варлаам большими шагами направился обратно в здание консистории, стуча посохом о булыжники. В его душе клокотал гнев, который никак не удавалось усмирить. Они уверяли, что не пустят француза в Могилев! Князь Багратион обнадеживал графа Толстого, а граф Толстой удержал архиерея при пастве. Сам-то улизнул в последний момент, покинув малолетнего сына на попечение монахов!.. Сердце гулко стучало в груди, рубаха на спине взмокла, Варлаам почувствовал, что задыхается. Грешен я, Господи! Прости меня, окаянного! Он начал творить про себя молитву.
Члены консистории, занявшие свои обычные места, воззрились на преосвященного, вопрошая его взглядом. Костистое лицо владыки было бледно, на виске билась синяя жилка.
– Что ж, – сказал он сипло. – Пиши, Осип: «Для достодолжного по сему исполнения учинить со всею поспешностью всем подчинённым местам и лицам подобные предписания, а в комиссию ответное изготовить…»
– Владыко, не делай этого, – быстро произнес секретарь Демьянович. – Кому хочешь присягать? Это всё поляки, это ксёндз Маевский, гонитель православных, тебе яму роет! Не заставляй никого присягать, не то навлечешь на себя беду неминучую! Еще не вся Беларусь Наполеону покорилась. А ну как российская держава над французами верх возьмет? Все в Сибирь пойдем!
Прочие согласно закивали. Варлаам грозно взглянул на секретаря из-под густых бровей.
– Ты думаешь, что Россия будет благополучна? – спросил он и ощупал взглядом каждого. Протоиереи не отводили глаз, но ничего не отвечали. – Ну пусть будет Россия благополучна, а я в то время буду один несчастлив. Я велю присягать.
«Как бы не присягать?» – эта мысль стучала в голове Ивана Стратановича, не находя ответа. Протоиерей злился на владыку, не давшему ему вовремя уехать: «Я остаюсь – и вы оставайтесь». Как русские чиновники побежали один за другим, отец Иван сразу пошел в консисторию за паспортом, столкнувшись там с Иваном Вансевичем, который хотел того же, но оба ничего не получили, хотя со слезами просили преосвященного отпустить их, и Демьянович тоже за них просил. А там уж и поздно стало: на мосту через Днепр стояли французские караулы. Стратанович дважды пытался их миновать: с купцом Торочковым, потом в крестьянской одежде – его воротили. И теперь еще новая напасть!
От дверей церкви до самого алтаря выстроились в две шеренги французские солдаты при оружии; барабанщики ни с того ни с сего принимались выбивать какие-то сигналы, заглушая службу. По окончании ее дьякон громко зачитал текст присяги: «