Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 27)

– Пойдем, Сергей Николаевич! Я вас представлю государю! – Петр Степанович Валуев крепко схватил за руку Глинку и потащил за собой, видя, что император собрался уходить.

– Ваше превосходительство! – вырывался Глинка из цепкой лапы начальника Кремлевской экспедиции. – Оставьте, теперь не до меня!

Александр прошел обратно в Купеческое собрание, где его встретили радостными возгласами. Уже были сделаны подписки на несколько миллионов рублей. Ростопчин переглянулся с Обресковым, тот ненадолго прикрыл глаза в знак понимания: «Всё в лучшем виде». Высвободив свою руку, Глинка бросился на лестницу, сбежал с крыльца и поспешил домой. Столько людей слышали его слова! Что не расслышали – досочинят, чего недопоняли – додумают. И Валуев снова в ссоре с графом Ростопчиным… Успеть бы проститься с женой до прихода квартального.

Возвращение государя в Кремлевский дворец было триумфальным; к нему навстречу отовсюду стремился народ, беспрестанно гремело «ура!» За обедом, на который была приглашена московская знать, поток обязательств продолжился: одни обещали отдать в ратники всех своих музыкантов, другие – актеров, третьи – псарей и охотников: из них скорее получатся хорошие солдаты, чем из крестьян. Начальником московского ополчения единогласно избрали графа Голенищева-Кутузова, дав ему в помощь графа Ираклия Моркова. Государь несколько раз повторил, что никогда не забудет этого дня; после обеда он распорядился послать Арсеньеву орден св. Анны 1-го класса. Ростопчину же всё никак не удавалось завести с ним разговор о деле Верещагина. Вечером, вернувшись к себе на Лубянку, он написал царю очередную записку: «Если, к несчастью Вашему, жестокому врагу удастся поколебать верность Ваших подданных, Вы увидите, государь, что мартинисты тогда обнаружат свои замыслы, и если у Вас недостанет решимости, то русский престол будет отнят у Вас и Вашего рода».

…Глинка не обманулся в своих предчувствиях: жена встретила его в горьких слезах, ее уже успели застращать, суля мужу Сибирь за отважные возгласы в Дворянском собрании.

– Молись Богу, мой друг! – говорил ей Сергей Николаевич, расстегивая пуговицы мундира. – Знаю, что меня позовут; когда потребуют – поеду во фраке. Заготовь на всякий случай белый жилет и белый шейный платок. Будет с меня рядиться в одежду с чужого плеча да людей смешить!

От этих слов Машенька разрыдалась еще горше.

У Николая Меншикова, двадцатилетнего адъютанта Багратиона, торжествующий вид кадета, отличившегося на экзамене: он смог пробраться сквозь французские разъезды в главную квартиру Первой армии! Загорелое юное лицо раскраснелось от жары, зато побледневшего Барклая пробирает дрожь. В Могилеве Даву! Раевскому не удалось выбить его из города, однако Платов, маячивший возле самых окопов, не позволил французам оттуда уйти, в то время как князь Багратион взял правее и вместо Орши пошел на Мстиславль, чтобы после двинуться к Смоленску. В Орше – генерал Груши…

В главную квартиру долетали звуки канонады: граф Пален, командовавший авангардом, сражался с четырех часов утра. Раззадорившись, храбрые донцы дерзко налетели на батарею, возле которой находился сам Наполеон, и произвели такую тревогу, что бой на какое-то время остановился, но затем французы снова двинулись вперед. Маневры Палена, с боем отступавшего к берегам Лучёсы, были шедевром военного искусства; его движения отлично просматривались с высот, где занял позиции Барклай, намереваясь дать завтра генеральное сражение. Французские колонны сгущались напротив левого фланга. Даву наверняка уже опомнился и тоже идет сюда. По правому берегу Двины приближалась кавалерия Монбрёна, за ним – кирасиры Нансути… Сражаться силами одной лишь Первой армии – значит погубить ее. И эта жертва станет напрасной, ведь Наполеона она не остановит, он пойдет дальше… Главнокомандующий продиктовал распоряжение гражданскому губернатору Витебска: отправиться со всеми чиновниками в Усвяты, собрать сколько можно более хлеба, скота и водки, перевезти всё это в Велиж и Поречье, по возможности держа свои передвижения в тайне. Обывателей предупредили, что если русские войска оставят город, они не должны противиться неприятелю, но в сердцах своих сохранять присягу государю российскому. К Палену Барклай послал адъютанта с приказом держаться до последней крайности.

…Когда русский авангард отступил за Лучёсу, Наполеон остановил преследовавших его конных егерей. Завтра наконец-то состоится решающее сражение, которого он так долго ждал. Нужно подготовиться. Бертье писал приказы, которые тотчас разлетались с адъютантами: Эжен со своим корпусом прислонится к Двине, Ней расположится правее, вторую линию составят три дивизии Даву, третью – корпус Нансути. Груши скоро должен подойти из Орши, Гувион-Сен-Сир – из Ушачей… Передовые разъезды донесли, что русские как будто снимаются с лагеря. Что ж, генерал Барклай – умный и опытный полководец, запомнившийся Наполеону еще по Прейсиш-Эйлау. Он переставляет свои войска, это его право. Завтра! Завтра всё решится.

…Шагая вместе со всеми, Назар Василенко то и дело утирал рукавом крупные слезы, катившиеся из глаз сами собой. Он был в двух шагах от родного дома и никого не мог повидать! Живы ли матушка, братья, Пахомушка? Дедушка Никодим? Хлеб повсюду стоит неубранный, в деревнях пусто, люди прячутся по лесам. Горя-то, горя! Где-то они сейчас, его родимые? Избрали его в солдаты на защиту себе, а он что же? Уходит, спасаясь, а их покидает! Сердце рвется из груди, так и полетело бы назад вольной пташкой! Может, не поздно еще? Как объявят привал, так и?.. Нет, страшно!.. Поймают – сквозь строй… И французы близко… Сколько людей побило за эти три дня – страсть! А еще больше, говорят, пропали без вести…

…На душе у прапорщика Пестеля было муторно. Опять отступаем! В очередном письме, поздравляя с девятнадцатилетием, отец напоминал ему о том, что у Пестелей почти двести лет нет иного отечества, кроме России. Они с маменькой горды своим сыном-воином, хотя и тревожатся за него, ведь он подвергает себя опасности ради святого дела. «Всё, что мы знаем о нашем положении в общем (а это не так много, так как плохие новости тщательно скрываются), – писал отец, – это действительно беспокоит, но нисколько не приводит в отчаяние. У нашей страны есть силы, и чем больше враг отдаляется от границ, тем труднее будет его отступление. Одна хорошая битва – вот средство его окружить, и он сможет найти себе конец в нашей стране, как нашел его Карл XII». Однако эта битва снова откладывается; резервный 5-й корпус, в который включили Литовский полк, ни разу не был в сражении, даже в стычках; Павел с таким же успехом мог служить в обозе. А он-то мечтал о подвигах!

…Наполеон не поверил, что русские ушли. Забравшись в седло, он поехал к лагерю сам. Бивачные костры потушены, ничто не забыто, ни одной брошенной вещи – пусто. К императору подвели русского солдата, обнаруженного спавшим под кустом, он глупо хлопал круглыми глазами со светлыми ресницами. Позвали поляка, знавшего по-русски, чтобы допросить его. Император желал услышать, куда ушла русская армия: к Петербургу или к Москве? Солдат не знал. По обеим дорогам выслали авангарды, Наполеон велел привести к себе городское начальство. Ждал, раздражаясь от нетерпения, пока ему не представили какого-то отставного бригадира, только вчера назначенного комендантом, и несколько перепуганных обывателей. Где русские предполагают дать сражение? Как будто в Белыновичах, по Петербургской дороге… Снова вскочив на коня, император помчался туда – никого. Всё ясно, Барклай обманул его, а теперь уже поздно: до Смоленска его не перехватить. Император Александр сейчас в Смоленске, наверное, он хочет дать генеральное сражение там. Дьявол! Французские солдаты истощены и измотаны, все лазареты в занятых городах забиты больными, корпус Нея уменьшился на треть! Развернув коня, Наполеон поехал обратно в Витебск. Коленкур прав: нужно остановиться здесь, осмотреться, дать отдых армии.

Город казался вымершим; никто не встречал победоносные войска императора, никто не кричал «ура!» и не бросал цветов. Мюрат молча ехал рядом; три страусовых пера на его шапке обмякли от жары.

– Здесь я остановлюсь, – сказал ему Наполеон. – Первая Русская кампания закончена. Кампания тринадцатого года завершит дело.

У воротной арки меж круглыми двухъярусными башнями в готическом стиле проверяли билеты. Унтер-офицер подозрительно вглядывался в потное лицо Данкварта, таращившего честные глаза. Шнейдер боялся выдать себя слишком громким стуком сердца. Достаточно ли он похож на мастерового? Солдат поднял шлагбаум.

На длинной аллее через парк, больше напоминавший дубраву, их остановили еще два раза. На последнем сторожевом посту фельдфебель потребовал снять брезент, покрывавший телегу; взглянул на ровно уложенные штуки серого сукна и пропустил.

Шнейдер выдохнул с облегчением. Чувство опасности и близкой к раскрытию тайны горячило кровь, заставляя ее быстрее бежать по жилам. К ним подошел высокий красивый мужчина с военной выправкой, но в штатском, поздоровался с Данквартом и предложил ему следовать за собой. Шнейдер узнал его: он приходил тогда вместе с доктором Шмитом заказывать сукно для сорока рабочих, «украденных из Австрии», с доставкой в Воронцово. Доктор Шмит был полной противоположностью своему спутнику: малорослый, толстый, неуклюжий. Оба говорили по-немецки, но с разным акцентом. Зачем доктору сорок рабочих? Да еще вывезенных из Австрии? И что он делает в усадьбе Репнина? Шнейдер не стал бы ломать голову над этой загадкой, если бы не увидел пятнадцатого июля в зрительную трубу, как государь вместе с бароном фон Штейном проследовал к Калужской заставе, а вечером Данкварт, вернувшийся из Воронцова, рассказал, что чуть не столкнулся там с царем! Зачем императору было ездить туда в самый день собрания в Слободском дворце? Здесь какая-то тайна! Восемнадцатилетний поклонник Шиллера отпустил поводья своего воображения. Он должен проникнуть в усадьбу и всё узнать! Но как это сделать? Данкварт собирался на днях снова ехать в Воронцово; юный постоялец ходил за ним хвостом, умоляя взять его с собой, и добился своего.