Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 53)
— Добрый день, мадам, — поклонился Коленкур. — Мне очень приятно.
— А мне нет! — резко ответила она, глядя сверху вниз на министра и его свиту, заполонившую всю лестницу. — "Какая честь для вас! Принимать в своем доме конгресс посланцев величайших держав, стремящихся к заключению мира!" — Она по-шутовски жестикулировала, передразнивая чьи-то слова. — Нет, сударь, никакая это не честь! Это позор! Говорить о мире сейчас! Здесь! Когда кругом иноземные солдаты! Почему вы не сражаетесь с ними? Все эти ваши… — она обвела коротким жестом кресты и звезды на груди Коленкура, — ничего не значат, раз вы сидите здесь с этими… шаркунами и делаете то, что вам прикажут!
Ее полная грудь вздымалась от волнения, передавшегося Коленкуру; каждый упрек булавкой вонзался в его сердце, заставляя все тело покрываться мурашками.
— Сударыня! — заговорил он, стараясь сделать свой голос и взгляд как можно более искренними. — Вы знаете жизнь и наверняка не раз стояли перед выбором. Согласитесь, что порою лучшее для нас — это меньшее из двух зол. Я понимаю ваши чувства и, поверьте мне, разделяю их всей душой, но
Она снова смерила его сердитым взглядом, но по ее глазам было видно, что его доводы подействовали.
— Я покажу вам дом, — сказала хозяйка, дав понять австрийцу, что в его услугах более не нуждаются.
Коленкур снова встретился с ним за обедом: пока не приехали остальные, советник императора Франца, высланный в Шатильон квартирмейстером, оставался его единственным собеседником. Арман поблагодарил его за выбор; дом Этьена был самым лучшим в городе. Уступал он разве что родовому замку Мармона, но о том, чтобы проводить конгресс там, не могло быть и речи. Замок стоял у Парижских ворот, собраться там — словно указать союзникам дорогу на столицу, а кроме того — осквернить священные воспоминания. Бонапарт побывал там трижды, пользуясь гостеприимством своего адъютанта, в последний раз — в пятом году, направляясь в Милан за итальянской короной…
Неласковый прием со стороны мадам Этьен разбередил тревогу Коленкура: не выйдет ли так, что Меттерних вновь обведет его вокруг пальца, выставив дураком? Канцлер прислал письмо с извинениями: он не сможет приехать в Шатильон лично и рекомендует своего друга и наперсника графа Стадиона. Похоже, что и представители других держав будут из второго эшелона. Прилично ли министру садиться за стол переговоров с заместителями? Позиция Австрии "осталась неизменной", как писал Меттерних, но эта неизменность заключалась в балансировании на качелях: если император Наполеон откажется от своей прежней политики, император Франц "станет вспоминать лишь о счастливых моментах бракосочетания своей дочери", если же Бонапарт окажется глух к пожеланиям своего народа и всей Европы, австриец "оплачет судьбу своей дочери и пойдет вперед".
— Дамба прорвана, как остановить разбушевавшийся поток? — говорил за обедом Флоре. Ему очень нравилась эта метафора.
Коленкур старался выпытать у него, в чем состоит игра Меттерниха, и его худшие опасения подтверждались: новый конгресс тоже затеян для отвода глаз, все решается сейчас за обеденным столом трех государей, вокруг которых увивается канцлер, стараясь придать нужное Австрии направление "страстям". Кстати, лорд Каслри как раз был бы не прочь поскорее завершить дело миром, положив конец разорительной войне в Европе, чтобы полностью сосредоточиться на конфликте в Америке. Император Александр тоже не кровожаден, и он не возражал бы против того, чтобы Франция сохранила свою нынешнюю территорию, его беспокоит только воинственный дух императора Наполеона.
Как только эти слова сорвались с языка у Флоре, он сделался молчалив. Коленкур изощрялся и так и этак, клещами вытягивая подробности, но даже вино не помогало. Единственное, что удалось выжать из австрийца, — упоминание о письме Марии-Луизы к отцу, в котором она жаловалась на австрийских генералов, именовавших в переписке ее супруга "главой французского правительства"; император Франц сурово отчитал за это Шварценберга. Лучше шифровать каждое письмо, даже самое незначительное.
Граф Стадион, фон Гумбольдт и лорд Абердин прибыли в Шатильон точно в срок — третьего февраля, но пришлось еще день дожидаться графа Андрея Разумовского и двух других англичан: Каткарта и Стюарта. На следующее утро из Парижа приехал Лабенардьер, получивший в Труа инструкции от императора. Он привез малоутешительные вести: Жозеф Бонапарт назначен генеральным наместником, отвечающим за оборону Парижа; вокруг столицы уже начали делать засеки; в Бретани неспокойно, с юга невозможно получить ни денег, ни солдат; и еще император приказал всю официальную переписку вести через герцога Бассано. Последняя новость подкосила Коленкура: он считал своего предшественника злым гением императора, раздувающим воинственное пламя в груди Наполеона. Да, этот конгресс — точно для отвода глаз. Все говорят о мире и при этом продолжают войну…
В первый день ограничились взаимной проверкой полномочий. Коленкур сделал заявления, на которые был уполномочен императором, и предложил обсудить Морской кодекс, но остальные отказались, поскольку этот вопрос касался только Англии. Суровый Разумовский, одетый по австрийской моде и с напудренным париком на голове, поставил вопрос ребром: будем мы заключать мир с Наполеоном или нет? И от этой дискуссии остальные уклонились.
— За моими плечами вся Европа, — буркнул граф, насупив густые черные брови. И повторил уже громче: — Вся Европа — за нами!
— Я знаю, что вся Европа — союзница России и что Франция здесь одна! — не выдержал Коленкур.
Крылья его тонкого носа раздувались, серые глаза приобрели стальной блеск. Он не потерпит, чтобы в его присутствии унижали его страну или его государя! Прочие делегаты попытались разрядить обстановку, дав понять французскому министру, что в этом плане они на его стороне.
К шести часам вечера делегаты собрались в столовой мадам Этьен, где был сервирован роскошный обед. Гостям предложили бургундские кушанья: фаршированные улитки, заливное из ветчины с петрушкой, говядину, тушенную в горшочке с красным вином, а к ней — грибы с морковью и золотистыми обжаренными луковичками, маринованную курятину, приготовленную на медленном огне со специями, зеленую фасоль… Шестеро лакеев под руководством метрдотеля неустанно подливали в бокалы бургундское; на десерт подали яблочный пирог, пропитанный коньяком. Коленкур держал себя как хозяин, они ведь во Франции! Разговор за столом не умолкал, но вертелся вокруг пустяков, и на следующий день заседание продолжилось с того же места.
Франция должна вернуться в свои природные границы, отказавшись от завоеваний Революции, то есть Бельгии и левобережья Рейна. Это требование было изложено со множеством географических подробностей, и по каждому пункту устраивали голосование. Коленкур знал, что Наполеон никогда на это не согласится, хуже того: у него возникло подозрение, что даже если он на все ответит "да", ему тотчас предъявят новые требования. Их шестеро, а он один. Главное решение уже принято, у Франции спрашивают согласия на то, чтобы овладеть ею, только потому, что она еще держит в руке кинжал, но стоит ей его выронить… В тот вечер обедом угощал граф Стадион. На "десерт" прибыл курьер с депешами: войска союзников вошли в Труа, Наполеон отступил к Ножану.
Заседания шли по накатанной колее, свернуть с которой было невозможно. В перерывах австрийцы избегали встреч с французами, а прижатые к стенке, отделывались вздохами — возможно, притворными. Обед у лорда Абердина прошел довольно весело, но наутро курьер доставил письмо, от которого у Коленкура потемнело в глазах: конгресс временно прекращает работу по требованию царя. Он бросился за разъяснениями — австрийцы, пруссаки, англичане лишь разводили руками: они сами изумлены. Возможно, причиной отсрочки послужил их отказ именовать в декларации императора Наполеона "главой французского правительства", как того требовали русские… Герцог Виченцский доказывал с пеной у рта, что после такого внезапного, ничем не оправданного разрыва союзники уже никогда не смогут возложить на Францию ответственность за продолжение войны, — ему внимали с каменным молчанием. По иронии судьбы обед в тот вечер давал граф Разумовский.
Вместо бургундского в бокалах пенилось шампанское. Колбаски из Труа, сырая ветчина из Арденн, форель, приправленная соусом с реймсской горчицей, сыр лангр и бри, мороженое с песочным печеньем — каждое блюдо было намеком. Коленкур едва прикоснулся к еде, а вернувшись домой, засел за письмо к императору: "Если спасение единственно в оружии, прошу Ваше Величество причислить меня к тем, кто почтет за счастье умереть за своего государя".
"Ныне я желаю только мира; вдали от Вас я чувствую себя настолько беспомощной и печальной, что все мои желания сводятся лишь к этому". Отложив письмо, Наполеон с силой потер лицо руками. Бедная Луиза! Кроткая, послушная девочка; она привыкла делать то, что ей велели старшие. Она умеет любить и верна тому, кого любит, но ей внушили воспитанием, что долг превыше любви… Император позвал секретаря и стал диктовать письмо к Жозефу: