Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 20)

— Боюсь, что не смогу выполнить приказание его высочества скорейшим образом, — снова раздался сип Левенгельма. — Я просто-напросто не знаю, где сейчас находится русская главная квартира. Говорят, что второго мая под Лютценом было крупное сражение, которое будто бы окончилось победой союзников…

— Я слышал от молодого Сухтелена, что русская и прусская армии заняли позиции у Дрездена, а это в десяти милях[25] позади их прежних позиций, — тотчас откликнулся Сюрмен. — Не похоже на победу.

— Если французы займут Гамбург, — вскинул на него глаза Адлеркрейц-старший, — наши войска останутся без денег! Английские векселя учитывают только в Гамбурге. А если они от Магдебурга и Виттенберга пойдут на Берлин, мы вообще окажемся заперты в тупике. Кабы Штеттин был в руках у пруссаков, мы могли бы опереться на него, но у нас только один несчастный Штральзунд! И до русских — не меньше тридцати миль!

— Вся кавалерия еще в Швеции, — подхватил генерал, — половина артиллерии в море, а на суше для нее не найдется лошадей.

— Мне говорили… хотя это могут быть только слухи… что датчане предлагают сами занять Гамбург и Любек, — вставил Левенгельм.

Снова наступило молчание. Если Дания примкнет к коалиции против Бонапарта, это изменит все. Бонапарт так рассчитывал на нее! Император Александр не преминет ухватиться за эту возможность, особенно если Наполеон вновь начал одерживать победы. Но если Россия протянет руку Дании, это значит, что о планах Швеции на Норвегию придется забыть. Сюрмена озарило: так вот почему Бернадот все не едет! Он всячески подталкивает Данию к явному союзу с Францией, чтобы объявить ее общим врагом! Черт бы его побрал! Время дорого, мы рискуем потерпеть поражение без боя! Чем больше немцы рассчитывают на шведского кронпринца, тем сильнее они его возненавидят в случае неудачи!

— Так как же… мне быть? — робко спросил Адлеркрейц-младший.

Сюрмен воздел глаза к потолку. Дьявол! Коалиция против России? Сейчас? Нелепость! Это всего лишь жупел, который опытный дипломат сможет показать вовремя и к месту. Поручить такую миссию двадцатилетнему юнцу! О чем Бернадот только думал?

— Я полагаю, что вам и господину барону надлежит выехать в Берлин… и ждать там меня, — непререкаемым тоном сказал Левенгельм. — И ради Бога, ничего не предпринимайте до моего приезда.

Все окна были освещены, несколько сотен масляных плошек на фасаде Ратуши подсвечивали приветственный транспарант — в Штральзунде встречали Карла Юхана, который наконец-то приехал. Просто счастье, что Левенгельм не успел отплыть в Карлскруну третьего дня: переменившийся ветер помешал этому, зато пригнал на Рюген фрегат с румяным Бернадотом и пожелтевшим стариком Сухтеленом, которого император Александр послал присматривать за северным союзником. Граф Адлеркрейц неожиданно для себя оказался первым, кто приветствовал на земле Померании долгожданного кронпринца, наговорившего ему комплиментов и осыпавшего благодарностями. Зато Левенгельм вызвал неудовольствие Карла Юхана тем, что пренебрег его распоряжением, изложенным предельно ясно и не допускавшим двоякого толкования, — с наивоз-можной поспешностью отправиться в главную квартиру русской армии, — хотя удовольствие видеть верного сына отечества, храброго и умного офицера и человека, которого кронпринц хотел бы с полным на то основанием назвать своим другом, смягчило его досаду. В этом весь Бернадот, подумал про себя Сюрмен: ему важнее нравиться людям, чем утверждать свою волю. Конечно, нравиться людям — один из способов получить желаемое, и довольно надежный. Бонапарт прекрасно это знает. Но знает он и то, что всем угодить невозможно, да и не нужно: это значило бы бестолково метаться из стороны в сторону, вместо того чтобы идти вперед.

На следующий день Бернадот давал большой обед в честь герцога Кентского, четвертого сына английского короля. За столом герцог больше молчал, брезгливо оттопырив нижнюю губу и сверкая лысиной с начесанными на нее с боков жидкими волосами, зато курчавый кронпринц говорил без умолку, его гасконский нос, точно флюгер, поворачивался то к одному гостю, то к другому. Карл Юхан сыпал упреками, которые, однако, никого не ранили, потому что он по привычке обертывал каждый в несколько слоев красивых фраз. Он возмущался фальшивостью датчан и сообщал о своем намерении овладеть Тронхеймом (этим деревянным городишком в десять тысяч жителей, который десять месяцев принадлежал шведам в 1658 году, а потом шесть раз сгорал дотла); сетовал на невозможность получить Норвегию до заключения мира и негодовал на то, что русские до сих пор не прислали ему тридцать пять тысяч солдат, без которых он не сделает из Штральзунда ни шагу; его огорчало, что император Александр и король Фридрих Вильгельм назначили финна Алопеуса генерал-губернатором Северной Германии, не посоветовавшись с Англией и Швецией, хотя он и одобряет их выбор.

— Я предпочел союз с императором Александром, тогда как мог бы сыграть самую прекрасную роль, уготованную смертному, — использовать мои средства и влияние во Франции, чтобы вернуть ее в естественные пределы и тем принести пользу всему великому европейскому сообществу, ведь с падением императора Наполеона рухнет и его система, — говорил Бернадот, обращаясь почему-то не к генералу Сухтелену, а к его сыну-полковнику, который был прислан графом Вальмоденом из Гамбурга. — Оставаясь союзником Франции, я имел бы права на нее, как все прежние помощники императора, но я предпочел союз с Россией. Семейные узы, детские впечатления, чувство неизгладимой признательности к французским солдатам, которым я обязан своей славой и возвышением, — вот чем я пожертвовал ради вас!

Сухтелен-старший смотрел в свою тарелку, на его пергаментном виске билась синяя жилка; сидевший напротив Сухтелен-младший, все еще державший левую руку на перевязи (память о взятии Берлина), не опускал своих больших лучистых глаз; в их серо-голубых озерцах вся ложь отражалась, как в зеркале. Бернадот как будто смутился и переменил тему.

Новость, пришедшая днем позже, повергла его в настоящее замешательство: генерал Георг Карл фон Дебельн, командовавший шведскими войсками в Мекленбурге, своевольно отправил в Гамбург артиллерийскую батарею и две тысячи солдат: строгий приказ кронпринца не смог перевесить на весах его совести собственное обещание спасти местных жителей. Сюрмен представил себе худощавую фигуру Дебельна с вечной черной повязкой на лбу, костистое лицо со впадинами глаз и щек, на котором был словно начертан его девиз: «Честь, долг и воля»… Бернадот велел отдать генерала под трибунал и отправил в Гамбург Лагербринга с приказом забрать у него командование, но как быть со шведскими солдатами? Карл Юхан переводил взгляд с Адлеркрейца на Сюрмена. Вывести их из Гамбурга значит утратить популярность в Германии, оставить — серьезно поссориться с Францией… Да, всем не угодишь.

Очень кстати явился адъютант, доложивший о том, что привели полковника Пейрона. Бернадот сразу встрепенулся и принял суровый вид. Вот на ком он сейчас сорвет свою досаду! В январе прошлого года Пейрон позволил маршалу Даву занять Померанию, сдавшись в плен; шведский король приговорил его к смертной казни. И вот теперь полковник явился в Штральзунд из Парижа с новыми письмами от герцога Бассано и графини Готландской! Бернадот велел арестовать его и посадить в тюрьму.

Сюрмен и Адлеркрейц хотели уйти, оставив принца наедине с осужденным, но Карл Юхан попросил их остаться: ему требовались свидетели. Пейрон был бледен и казался измученным; Бернадот описывал вокруг него круги, точно гриф над добычей.

— Знаете ли вы, что я могу приказать расстрелять вас прямо сейчас? — спросил он резко, остановившись напротив.

Пейрон поднял голову.

— Знаю, монсеньор, но я предпочел подвергнуться опасности, чем оставаться запятнанным обвинением в измене.

— …которое вы считаете несправедливым?

Губы Пейрона прыгали, он пытался овладеть собой, но это ему не удалось: всхлипнув несколько раз, он разрыдался, закрыв лицо руками. Все молчали, отводя глаза в сторону. Наконец полковник успокоился, достал платок и вытер лицо. Он не слагает с себя вины, долг перед королем предписывал ему обороняться до последней возможности и бестрепетно пожертвовать собой, теперь ему это совершенно ясно, но тогда, не ожидая нападения и значительно уступая в силе противнику, он счел своим долгом сохранить жизни шведских подданных в надежде на скорое урегулирование вопроса дипломатическим путем… Великодушный Бернадот сжал руками плечи Пейрона.

— Я вижу, что вы более несчастны, чем виновны. Завтра же вы отправитесь в Швецию; я напишу королю, чтобы склонить его в вашу пользу.

Глаза полковника вновь наполнились слезами; Карл Юхан отпустил его и пошел к своему столу, но на полпути остановился, словно вспомнив о чем-то.

— Скажите мне, что думают во Франции об императоре?

— Его ненавидят, — не задумываясь ответил Пейрон. — И тем не менее, пока идет война, его будут поддерживать из-за представлений о чести и патриотизме.

Полковника увели. Бернадот пробежал глазами привезенные им письма.

— Во Франции больше не хотят Бонапарта, но меня просят не предпринимать никаких действий против моего отечества, чтобы не лишиться популярности, — сообщил он. — Если Наполеон… исчезнет, я смогу стать регентом при его сыне… Так мне пишут.