Екатерина Гичко – Наагатинские и Салейские хроники (страница 67)

– Ты уже пробовал летать? – с жадным любопытством спросил Ордей.

– О да! – Иер посмотрел на друга сияющими глазами и невольно потёр зазудевший нос, хотя сломанная переносица уже успешно срослась, а синяки под глазами исчезли.

Первые семь полётов были не очень удачными. Кое-какие недочёты в манёвренности искусственного крыла, которые Ёрдел довольно быстро исправил, и ослабшие мышцы левого плеча и спины заставляли Иерхарида нырять в пышные сугробы. Падения только распаляли энтузиазм птицы, и она рвалась в небо. Рассудительность двуногой половины едва удерживала её. Один раз не удержала, и сова вписалась башкой в стену. Но сломанный нос – это, в сущности, такой пустяк!

Иер прикрыл глаза и припомнил свою первую попытку взлететь.

На парковой ограде в рядок стояли главный лекарь хайнеса, господин Лезен, мастер Руз, тёмный и в нервном возбуждении переминалась огромная сова с серебристо поблёскивающим искусственным крылом. Внизу, в саженях в двадцати от стены, топтались немногочисленные зрители: госпожа Лоэзия с Юдришем, Узээриш со своим Святым помощником и Врей, ехидно подначивающий:

– Ну давайте, сильнейшество, сугроб мягкий, как перинка, сам туда прыгал.

Сов бы с радостью сиганул вниз, но…

– Сиди, – строго приказал Винеш. – Давай, распускай крыло, помахай им немного. Привыкай.

Птица послушно распахнула крылья, потеснив соседей, и задумчиво махнула пару раз. По искусственному крылу расползлась голубоватая дымка, принявшая очертания мохнатых перьев. Очень мохнатых, но этот изыск фантазии Ёрделу простили все.

Стоило только почувствовать, как воздух упруго толкается в крылья, и Иерхарид позабыл всё и перестал слышать Винеша. Упоительное чувство… нет, предчувствие того, что он сейчас взлетит, воздух толкнёт его уже в грудь, перья разойдутся, встопорщатся, а он оттолкнётся и взлетит ещё выше!

С забора он свалился красиво. Распахнул крылья, оттолкнулся лапами от камня, и сердце замерло, когда по крыльям расползлось болезненное напряжение. Со сладким предвкушением он сделал взмах… и завалился на левую сторону, отчаянно подгребая правым крылом и суматошно молотя левым. Ослабевшие мышцы на левой лопатке свернула судорога, мышцы живой части левого крыла не вытягивали и стремительно слабели после каждого взмаха. Пара секунд, и сов рухнул в мягонький сугроб. И тут же выскочил из него, возбуждённо ухая и подпрыгивая на месте.

Он мог летать! Пусть эта попытка была неудачной, но мог летать! Он сможет летать!

– Пойдём, покажешь, – Ордей повернулся к выходу из лаборатории.

Не успел он выйти, как из-за ширмы, отгораживающей угол рядом с камином, выглянула Лоэзия.

– Можно я с вами?

Ёрдел молча протянул ей плащ.

С парковых стен Иерхарид больше не летал. Перешёл на замковые. Падал с них камнем, а затем тяжело взмывал вверх. С земли ему пока взлетать удавалось с большим трудом, но он пытался каждый день.

Ветра почти не было, зато стоял сильный мороз. Укутанная по самые уши Лоэзия пряталась за спиной Юдриша, пока Иерхарид раздевался и оборачивался, а затем перебежала на край стены к господину тёмному. И упёрлась в воздух перед собой как в стекло: как-то она упала вниз, Ёрдел поймал её силами, но то, что он успел почувствовать, ему не понравилось.

Сов уверенно оттолкнулся от края и распахнул крылья. Господин Ордей с восхищённой улыбкой, подслеповато щурясь, проследил за его почти ровным и плавным полётом. Ежедневные безжалостные тренировки давали свои плоды. В двуногом облике Иерхарид всё ещё был малость худоват в сравнении с собой прежним, но мышцы уже узлами расходились по телу. Винеш укоряюще гудел, но в укоре слышалась немалая доля восхищения упорством друга, который целыми днями пропадал либо в тренировочном зале, либо на дворцовых стенах.

Птица легла на левое крыло, разворачиваясь – ещё вчера этот приём давался ей не столь хорошо, – и начала набирать высоту. Впрочем, уже в сажени над краем стены она словно во что-то упёрлась и никак не могла взлететь выше. Даже возмущённо закричала, но Ёрдел был неумолим. Из-за падающего снега воздух был рыхловат, поймать падающую птицу он поймает. Но если вывернет, как в прошлый раз, живое крыло, то хайнес опять будет ходить по дворцу, выискивать его и цепляться к Лоэзии. А с такой высоты птица и сама как-нибудь спланирует в мягкий сугроб.

– Мальчик мой, вы создали прекрасную вещь, – господин Ордей с улыбкой вытер заслезившийся глаз.

Иерхарид сидел в коконе одеял и, сонно моргая, смотрел на огонь в камине.

Он увлёкся полётом, уже привычно проигнорировал слабость тела и в почти бессознательном состоянии нырнул в сугроб, откуда его торопливо вытащил силами Ёрдел и перенёс в спальню, пока не прибежал господин Винеш или стража не донесла хайнесу, что его отец опять искупался в снегу.

– Спасибо тебе, – тихо-тихо прошептал Иерхарид в спину отвернувшегося тёмного.

В спальне они были одни. Лоэзия и Юдриш решили проводить старенького господина Ордея до выделенных ему покоев.

– Ты подарил мне надежду… нет, не надежду. Ты подарил мне возможность жить той жизнью, которой я жил раньше.

Ёрдел уже хотел снять крышечку со светильника и исчезнуть, но слова бывшего хайнеса заставили его повременить.

– Я не надеялся, что мне доведётся подняться в небо на своих крыльях, – признался Иер. – Для птицы такой приговор – как пожизненное заключение в клетке. Хочешь вырваться на свободу, но никогда не сможешь.

Ёрдел призадумался, вспоминая период, когда он, слепой, не мог шевелиться и ездил на спине Кающегося. Тогда воспоминания уже начали просыпаться, и он помнил, что раньше его тело было другим. Оно могло ходить, размахивало руками… Пока память не проснулась, он и не помнил, что у него есть руки и ноги. Его существование было таким жалким и ограниченным одним лишь слухом, что он не понимал, что живёт. Он и не помнил, что такое жизнь.

А когда пришли первые воспоминания, он словно обновился. Грудь изнутри царапнула надежда, что он вырвется из темноты и неподвижности и познает вкус настоящей жизни.

Ёрдел почувствовал легчайшее прикосновение сожаления. Если бы он вспомнил эту надежду раньше, то сделал бы крыло быстрее. По крайней мере, постарался бы. А так им просто двигала идея: как можно сделать подобие живого из неживого? Крыло ему было интереснее руки, но на тот момент ему казалось, крыло просто не на ком испробовать.

Когда же господин Иерхарид сам попросил, Ёрдел вспомнил лагерь в Сумеречных горах и упавшую с неба сову. Птиц-оборотней вокруг летало много, но сова привлекла его внимание белоснежным оперением. А потом его заворожил сам оборот, когда всё тело начало с хрустом выламываться, перья втягиваться, а крыло складываться и вытягиваться в руку. Наверное, можно сказать, что увиденное его очаровало.

А как выглядит Лоэзия во время оборота?

–…мой свет, – Ёрдел вынырнул из своих мыслей и прислушался к голосу бывшего хайнеса.

Взор того был устремлён на портрет рыжеволосой улыбающейся женщины, такой яркой, что Ёрделу показалось, что у него глаза горят.

– Она сейчас совершенно одна, – Иерхарид пытался удержать улыбку, но уголки губ задрожали. – Ничего не помнит.

Ёрдел повернул к нему голову. Не помнит? Как он?

– Ей, наверное, очень одиноко, она ведь так боялась остаться в одиночестве. Боги, Ёрдел, ты мне так помог. Теперь у меня есть силы, чтобы вернуть её. Теперь я уверен, что справлюсь и всё пройдёт хорошо. Но… – Иер задохнулся. – Как бы мне хотелось быть уверенным, что сейчас ей хорошо, что её никто не обижает и что она не совсем одинока. Прости меня, – оборотень торопливо отёр лоб. – Я просто постоянно об этом думаю…

Ёрдел повернулся к нему спиной и прежде, чем исчезнуть, сказал:

– Я схожу.

Иерхарид ещё несколько секунд смотрел на опустевший воздух перед собой, непонимающе хлопая глазами.

– Куда? – наконец выдохнул он.

Обманщик. Глава 6. «Её любят»

По окну словно расползлась ледяная клякса. Весь прошлый день шёл снег с дождём, а ночью ударил такой крепкий мороз, что из зева потухшего камина тянуло холодом. О, точно! Она же хотела натаскать побольше дров, а то тех, что оставляли братья, не хватало, а Ѝшенька любила, когда в комнате тепло. Тётушка Рина из покоев напротив как-то пыталась её устыдить, мол, не положено столько дров за ночь жечь. А почему не положено? Никто же не запрещает. Но Ишенька на всякий случай таскала дровишки тайком и ныкала их под кроватью.

Прижавшись носом к стеклу, женщина выглянула наружу. Можно было выйти на балкончик, но там наверняка так холодно, что она передумает идти за дровами. Внизу чернели голые ветви парковых деревьев и грязно серел подтаявший снег. Брат Мастюня говорил, что весна в этом году припозднилась и теперь пытается наверстать упущенное.

Ишенька помнила, что такое весна. Это когда уходит холод, солнца становится больше, а в воздухе можно купаться как в тёплой воде. Она помнила, какой должна быть весна ощущениями и описаниями, а картинок в голове не хватало. И теперь Ишенька каждый день с жадностью высматривала весну. Ей очень хотелось её увидеть.

Но пока и на улице, и на сердце было холодно, серо и тоскливо. Почему-то казалось, что весна должна всё изменить, но что всё? Ишенька не помнила, а очень хотела помнить. Но…

Брат Мастюня ласково гладил её по голове и, утешая, говорил, что ей выпал шанс заново узнать мир и получить новые воспоминания. Многие хотели бы забыть уже прожитое, чтобы составить память из более приятных мгновений, но Ишеньке не хватало того, что она забыла.