Екатерина Гераскина – После развода с драконом. Начну сначала в 45 (страница 56)

Внутри у меня всё оборвалось. Будто чьи-то невидимые руки рванули землю из-под ног. Мир пошёл трещинами, заскрежетал, как хрупкое стекло, готовое разлететься в пыль.

В висках застучала кровь. Я не сразу понял, дышу ли ещё. В груди поднималась тяжесть, давила, вырывалась криком, но горло сжало так, что я не мог произнести ни звука.

«Не может быть…» — мелькнуло в голове. Но артефакты не ошибаются. Особенно этот.

Зато теперь все вставало на свои места.

Я резко поднял взгляд на мать. Её пальцы дрожали, но она старательно прятала это, крепко сжимая камень. В глазах не было ни раскаяния, ни боли — только холодная решимость и что-то похожее на вызов.

А после она захотела перехватить инициативу.

Она медленно положила артефакт на стол, выровняла дыхание, поправила складку на рукаве — и заговорила:

— Ну вот, сынок, ты всё увидел. Надеюсь, теперь доволен? — голос её звучал ровно, но за этой искусственной спокойностью чувствовалась напряжённая струна. — Артефакты — всего лишь вещи. Их можно испортить.

Она пригубила из бокала, словно и не произошло ничего из ряда вон.

— Да я не твоя мать по крови. Я не рожала тебя, — продолжила «мать», — Но я тебя воспитывала. Я приняла тебя в семью. Так зачем устраивать сцену сейчас? К чему все это?

— Кто моя настоящая мать? — хрипло спросил я, почти не узнавая собственного голоса.

— Вот значит как… — Элоиза резко вскинула подбородок. — Я тебя растила, отдавала всю себя твоему воспитанию, проходила с тобой через все трудности… — говорила она так, словно действительно всё это делала.

Но я-то знал правду: не она, а целая куча нянек и наставников проводили со мной всё время. Она же лишь иногда находила силы заглянуть ко мне в спальню, пожелать спокойной ночи, и то мимоходом, словно исполняла обязательный ритуал.

— …а спустя сорок пять лет ты вдруг ставишь вопрос таким образом? — продолжала мать, её голос звенел холодной обидой. — Где твоя настоящая мать? Я твоя настоящая мать! Я!

— Элоиза? — я произнёс её имя строго.

— Элоиза?! Так ты теперь будешь меня называть? Чертов лицемер! Как и твой папочка! Один камень способен изменить твоё решение в отношении меня? Как это мерзко, Аларик! А ведь не ты ли обязан мне всем? Неблагодарный сын. Подохла твоя мать, отдала богам душу, и похоронена была там же, чтобы и после смерти продолжать служить им.

— Где именно? — слова приходилось выталкивать изо рта, словно они были свинцовыми.

— Не помню, — легко бросила она.

— Где именно?! — повторил я жёстче.

Но она снова пригубила из бокала, не торопясь отвечать.

— Сорок пять лет прошло, — равнодушно сказала она, повела плечами. — Я что же должна помнить, где её тело покоится? Я любила тебя как родного.

— Она была истинной отца? — я чувствовал, как внутри нарастает шторм, готовый разорвать грудь.

Мать скривилась ещё больше, но на меня не смотрела. Сидела с ровной спиной и высоко поднятой головой.

Я горько усмехнулся.

— Значит, его истинная. Вот почему дракон во мне настолько силён — я рождён в истинном союзе.

Я вспомнил. Отец погиб в шахте.

— Отец умер во время обвала шахты двадцать два года назад, — произнёс я вслух.

Его пара была все это время жива. И умерла, когда я еще мог застать ее в живых. Эта мысль не умещалась в сознании, она рвала его на части, но вытеснялась снова и снова, как слишком страшная, чтобы принять.

Я. Мог бы. Ее увидеть. Увидеть. Свою мать.

— Почему мать оставила меня?

— Не правильный вопрос, — усмехнулась Элоиза. — Но я отвечу. Потому что твой отец понимал, что она — никто. Без рода и племени. А я — выгодная партия. Да и мало ли что ему послали боги. Он дал слабину, переспал со своей парой. Та залетела. Но он не захотел ради неё менять свою прежнюю жизнь. Он просто принёс тебя мне. А я не стала устраивать сцен, не стала рвать и метать. Тем более он поклялся, что подобное больше никогда не повторится. Так что знай: твой отец был тот ещё честолюбивый ублюдок. А вот куда он её потом упёк — я не в курсе.

Мне думалось, что «мать» недоговаривает. Что перевирает всё. Я не верил ей полностью. Хотя отец мог подобное устроить…

— Ты устраивала покушение на Мирея? — я резко спросил, в упор глядя на неё. — Вступила в сговор с Марией?

Она поджала губы.

— И после этого ты говоришь, что приняла меня, воспитывала, м? Ты собиралась избавиться от собственных внуков.

Она вздрогнула, и этим самым дала ответ. Не внуки они ей, потому что я — не сын. Она не смогла простить отца. Не смогла принять меня. Но раз не сказала мне об этом, значит я был ей нужен.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри рычит дракон.

— Не понимаю только, зачем же ты испортила артефакт? — спросил я.

— И не поймёшь! — почти выкрикнула она, отвернувшись.

Я смотрел на мать и думал: что могло привести её к этому? Ведь Нариман — мой брат. Тогда зачем? Что она хотела доказать? Что скрыть?

А потом я вспомнил… и задал следующий вопрос. И от ответа зависело многое.

— Отец знал, что ты беременна?

— Да! — огрызнулась мать и замолчала. Сжала губы, словно боялась, что вырвется лишнее.

— Тогда почему отец написал завещание, в котором всё переходит именно мне? Почему он вообще его написал, м?

А потом, по её глазам, которые она отвела, я понял.

— Боги… Элоиза. Только не говори, что адюльтер сподвиг тебя на подобное? Ты сама не знала, от кого носишь ребёнка? Отец застукал тебя? Ты решила для верности перенастроить его? Там ведь твоя кровь?

Я увидел ответ в её испуганных глазах. Прикрыл свои глаза на мгновение.

— Ну конечно же… Ты была беременна Нариманом и испугалась, что отец избавится от тебя, тем более где-то была жива его истинная. Моя настоящая мать. И одно дело — измена женщины, совсем другое измена мужчины. Ты приняла меня. А вот он не собирался принимать ребенка от чужого мужчины. Ваши отношения с отцом всегда были холодными, равнодушными, полными расчёта. Для тебя он был опорой и положением в обществе, а для него ты — выгодная партия, та, что будет соответствовать его высоким требованиям и стандартам. И ты боялась потерять все это. Испортила артефакт, чтобы тот подтвердил родство твоего плода с тобой же, а не плода и отца. Отец, очевидно, застукал тебя. Потому и написала, то завещание. На зло тебе. И именно этот камень ты потом сунула в мои руки.

Я покачал головой. Всё теперь стало ясно.

— Только ты перехитрила саму себя. Вот, что я тебе скажу.

Мать кривилась. Слушала молча. Я был прав.

— Твоего ребенка он не собирался принимать. А потом он погиб. Так вовремя, — я чеканил каждое слово. — Я же… мог понять, что артефакт испорчен. Но ведь для этого нужно было проверять мою Ли, проверять моих детей. А зачем мне это? Я и так, как истинный, чувствовал каждого из своих детей. У меня не возникало даже мысли, что родовой артефакт можно исказить. У меня даже не было мысли, что я не родной, что мне придётся доказывать своё родство. Я привык к твоей холодной, равнодушной отчуждённости. Воспринимал все как должное, как часть жизни, хотя и видел, что с Нариманом ты другая. Но тогда списал это на то, что ты решила стать лучшей матерью пусть не для меня, но для второго сына. Да и потеря отца сказалась на тебе, как бы не были холодны вы друг к другу. Двадцать лет брака так просто не забыть. — А теперь скажи… — я почти выплюнул слова. — Отец точно сам погиб? Кто твой любовник?

— Заткнись, — процедила она сквозь зубы. — Я больше ни слова не скажу.

— Ох, нет, матушка, — издевательски проговорил я и поднял руку, лениво махнув ею.

А потом мои люди окружили мать.

— Ты всё мне расскажешь. Я ведь неблагодарный сын, помнишь? — холодно усмехнулся я.

Они подняли её со стула, в зале наступила тишина. Несколько голов обернулись. Но быстро сделали вид, что в тарелках интереснее.

— Что ты делаешь?! — мать зашипела, теряя остатки достоинства. — На нас тут смотрят!

— А мне плевать, — отрезал я. — Ты ещё не поняла этого? Ты тронула мою пару. А я — не мой отец. Я за свою истинную порву. И за детей. В этом, матушка, ты просчиталась.

— Гад! Подлец! — выкрикнула она, извиваясь в руках моих людей. — Сволочь!

Теперь на нас косились все. Кто-то прятал взгляд, делая вид, что ничего не видит. Кто-то, наоборот, с жадным интересом наблюдал за сценой. Шёпот прокатился по залу, словно лёгкий ветер, и в этих перешёптываниях чувствовался привкус скандала.

А «мать», ещё недавно гордая и величественная, теперь выглядела растерянной и злой, потерявшей лицо. Прическа растрепалась. Лицо исказилось в гневе и бессильной ярости. Леди Элоиза исчезла — осталась лишь озлобленная женщина, готовая рвать словами, как когтями.

Но в этот момент мне было не до победы.

Не до того, чтобы наслаждаться её позором.

Мне было больно.