Екатерина Гераскина – Пара для безжалостного дракона (страница 59)
Я смотрел на неё в полутьме, и что-то внутри меня дрогнуло.
Столько любви было в ней к своей матери.
Безмерной. Искренней. Настоящей.
И я поймал себя на мысли, что никогда не испытывал ничего подобного к родителям.
Я даже не мог представить, что это такое — так любить.
Наверное, мне было ближе чувство привязанности к няне, которая заботилась обо мне в детстве. Но даже её отправили прочь, едва мне исполнилось семь.
А потом меня отдали в закрытую школу.
Я видел родителей раз в месяц, когда меня забирали на выходные. Но даже тогда я почти не общался с ними.
Лишь сухие поцелуи в щёку от матери и такие же сухие, до зубного скрежета, вопросы от отца:
— Как добрался до дома? Как успехи?
Хотя я точно знал, что отчеты о моей успеваемости приходили ему быстрее, чем я успевал пересечь ворота поместья. И это все формальность.
И Лия всё помнит.
Помнит мать. Хотя и утверждает, что ничего не помнит со времени того ритуала.
А я… я, выходит, совершенно ничего о ней не знаю.
Её голос, наполненный тоской, мягким теплом и бесконечной любовью, резал меня на части.
Но помимо этого, всё это наталкивало на определённые мысли.
Почему Амелию никто не нашёл за всё то время, что она жила в Академии под покровительством ректора?
Слова, которые она говорила о матери, не вязались с тем, что она так и не смогла её найти. И с тем, что её саму никто не искал.
Значит, мать Лии была слишком далеко. Настолько далеко, что они просто не могли встретиться.
Слишком далеко…
Слова безумного Гелиодора заиграли новыми красками:
Я вернулся в реальность, наблюдая, как Амелия встала и вытянула руку и затушила последние искры костра.
Вспомнил тот самый огонь. Тот, что не должен был причинять мне боли, потому что мой собственный — сильнее. Но… те самые чёрные всполохи, едва заметные в пламени, жгли плоть, разъедали одежду и кожу до кости. Настолько, что даже моя ускоренная регенерация не справлялась. Это еще один ее дар.
Я встал.
Амелия была в лёгком платье странного кроя, длиной всего до колена и с запахом. Оно шло ей. Тёмно-синий цвет подчеркивал её глаза.
Она наклонилась, чтобы взять малышку на руки.
Я вышел из тени и сам не понял, как оказался рядом с ними.
Так хотелось прикоснуться к этому чуду. Хоть ненадолго окунуться в тепло, искреннее и чистое.
Амелия дёрнулась, отступилась.
Но я удержал её, не давая упасть. Притянул её ближе.
Она замерла. Сжалась, словно от страха.
Я стянул с головы капюшон.
Амелия дёрнулась, но я держал крепко.
— Тш-ш. Разбудишь ее.
Поставил Амелию перед собой. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце. Её грудь едва заметно прижималась к моей, а дыхание сбилось, став прерывистым.
Тонкие пальцы вспыхнули тёплым пламенем, она хотела оттолкнуть меня. Но не сделала этого. Не решилась.
Я поднял руку и, не сводя глаз с её лица, кончиками пальцев скользнул по мягкой линии её предплечья. Медленно, почти невесомо, но её дыхание перехватило. Я поглотил ее огонь, пока он еще был безопасен для меня.
Я видел, как губы Амелии приоткрылись, как мелькнул кончик языка, увлажняя их.
Пламя на ее ладонях все равно разгоралось, но не жалило.
Я наклонился чуть ниже, нависнув над ней. Держал её за талию, а она неотрывно смотрела мне в глаза.
Ее же глаза были глубже бездны. Мне даже не нужен был свет, чтобы видеть это. Хватало света Луны и звезд.
И в ее взгляде было всё. Гнев, страх, сомнение. И огонь.
Слишком много огня.
— Что ты тут делаешь? — прошептала она тихо, чтобы не разбудить дочку. Я видел панику на ее лице. Он косилась на малышку и на меня.
А я… не слышал её вопроса.
Сделал с ней два шага назад.
И она последовала за мной, как в танце.
Не отрывала от меня взгляда.
Я же вспомнил наш с ней первый допрос… В тот день я был уверен, что передо мной очередная жертва Ордена, хоть и выбивающееся из общей картины.
Теперь же...
Дыхание Амелии срывалось, пальцы дрожали, но она не делала попыток вырваться.
Только следовала за мной, шаг за шагом. Мы оба не хотели разбудить малышку.