Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 50)

«Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов. Он был популярен, оформлял в те годы премьеры крупных московских театров.

Кто мог предугадать, что благодаря этой нашей встрече на московской улице в тот же вечер произойдет встреча двух знаменитых людей, о которых вот уже свыше пятидесяти лет пишут и, может, еще долго будут писать газеты и журналы всего мира, создаются поэмы, романы, пьесы, кинофильмы, музыка, картины, скульптуры…

– У меня в студии сегодня небольшой вечер, – сказал Якулов, – приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу.

Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около «Аквариума», на Садовой.

Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: «Дункан!»

Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.

Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: «Где Дункан? Где Дункан?»

– Кто это? – спросил я Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам, скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

(Это единственный верно описанный Анатолием Мариенгофом эпизод из эпопеи Дункан – Есенин в его нашумевшем «Романе без вранья».) Трудно было поверить, что это первая их встреча, – казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер».

Все это время Есенин и Айседора «проговорили» на разных языках: Есенин не владел ни одним из иностранных, а Дункан не говорила по-русски.

Далеко за полночь они покинули мастерскую Якулова и вышли на улицу. Взяли извозчика… Шнейдер вспоминал:

«Когда мы вышли на Садовую, было уже совсем светло. Такси в Москве тогда не было. Я оглянулся: ни одного извозчика. Вдруг вдали задребезжала пролетка, к счастью, свободная. Айседора опустилась на сиденье, будто в экипаж, запряженный цугом. Есенин сел с нею рядом.

– Очень мило, – сказал я. – А где же я сяду?

Айседора смущенно и виновато взглянула на меня и, улыбаясь, похлопала ладошками по коленям. Я отрицательно покачал головой. Есенин заерзал. Потом похлопал по своим коленкам. Он не знал ни меня, ни того, почему Айседора приехала на вечер со мной, ни того, почему мы уезжаем вместе. Может, в своем неведении даже… приревновал Айседору.

Я пристроился на облучке, почти спиной к извозчику. Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом, за Смоленским, свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то…

Но в то первое утро ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.

– Эй, отец! – тронул я его за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав, в чем дело, радостно рассмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Свадьба…»

Так состоялась эта знаменательная встреча, которая перевернула жизнь обоих. Вскоре Сергей Есенин переехал в особняк на Пречистенку.

Нужно сказать. что друзья Есенина и «доброжелатели» встретили этот роман в штыки. Видимо, подспудно боялись, что «американка» уведет от них поэта… Возможно, этим объясняется тот факт, что в их воспоминаниях в адрес Айседоры было сказано немало неприятного и несправедливого.

С появлением Есенина в доме на Пречистенке там стали бывать его приятели – Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Рюрик Ивнев, Александр Кусиков, Иван Старцев.

Первое публичное выступление Дункан и ее юных учениц состоялось в Большом театре 7 ноября 1921 г. Вступительное слово сказал Анатолий Луначарский. После этого были исполнены Шестая (Патетическая) симфония и Славянский марш П.И. Чайковского, «Интернационал».

Между тем проходил отбор в школу Дункан, который был закончен 3 декабря 1921 года. Этот день и стал днем создания танцевальной школы, который отмечался каждый год. …

Сорок детей жили в школе, но сама школа еще не функционировала. Распорядок дня, выработанный Дункан, соблюдался плохо, а общее образование велось хаотично.

В начале февраля Айседора с Есениным приехали в Петроград, по странной иронии судьбы они остановились в гостинице «Англетер» в том номере, где спустя почти четыре года Есенина найдут мертвым. Правда, номер был холодным, и они вскоре его покинули, перейдя, благодаря хлопотам Шнейдера, в более теплую комнату.

Как писал Илья Шнейдер, чувство Есенина «вначале было еще каким-то неясным и тревожным отсветом ее сильной любви», но со временем запылало «с такой же яркостью и силой, как и любовь к нему Айседоры».

Один из современников Есенина, писатель Матвей Ройзман, встречавшийся с ним, так писал о нем и Дункан:

«Сергей рассказывал об Айседоре с любовью, с восторгом передавал ее заботу о нем. Думается, Есенин своим горячим молодым чувством пробудил в Айседоре вторую молодость. Конечно, не обошлось в этих отношениях и без возникшего у Дункан материнского чувства по отношению к Сергею, который был намного моложе ее. Кстати, когда в разговоре зашел вопрос об ее возрасте, он ответил, что она старше его лет на десять. Я с умыслом упоминаю об этом, потому что в тот год Айседоре (если взглянуть хотя бы на ее фотографию) можно было дать намного меньше лет, чем было на самом деле. Я уже писал о том, как Есенин любил детей. В этом сказывалась тоска по своим детям – Косте и Тане. Скорбела и Дункан по своим детям: сыну Патрику и дочери Дердри, погибшим в автомобильной катастрофе. Она работала с детьми, а ведь делать это без любви к ним нельзя. И эта обоюдная любовь к детям сближала Сергея и Айседору. Конечно, их взаимному чувству способствовало и то, что они по существу, как все великие люди, были одинокими да еще по натуре бунтарями».

Роман был ярким и шумным. Иногда Есенин поднимал на Изадору руку, но потом раскаивался. Признавался в том, что она имеет над ним власть…

Для того чтобы обеспечить функционирование школы и продемонстрировать успехи своих учениц, Айседора собиралась в заграничное турне. Она направила американскому импрессарио Солу Юроку телеграмму с предложением организовать гастроли по городам Америки. Она хотела выехать с Есениным и двадцатью ученицами. В скобках можно заметить, что это был тот самый знаменитый Сол Юрок, который активно способствовал в советские годы российско-американскому культурному обмену. Благодаря ему американцы познакомились с Давидом Ойстрахом, Святославом Рихтером, Эмилем Гилельсом, Майей Плисецкой, Мстиславом Ростроповичем, Галиной Вишневской, Людмилой Зыкиной.

Ходатайство о выезде поступило к наркому просвещения А.В. Луначарскому 17 марта, а 21 апреля уже выдали мандат. Перед гастролями – 2 мая 1922 года Сергей Есенин женился на Айседоре Дункан. Это было сделано из-за того, чтобы иммиграционные службы не могли к ним придраться, как это было в случае с Максимом Горьким и Марией Андреевой. Перед свадьбой случился очень трогательный момент. Слово Илье Шнейдеру:

«Накануне Айседора смущенно подошла ко мне, держа в руках свой французский “паспорт”.

– Не можете ли вы немножко тут исправить? – еще более смущаясь, попросила она.

Я не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с годом своего рождения. Я рассмеялся – передо мной стояла Айседора, такая красивая, стройная, похудевшая и помолодевшая, намного лучше той Айседоры Дункан, которую я впервые, около года назад, увидел в квартире Гельцер.

Но она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью…

– Ну, тушь у меня есть… – сказал я, делая вид, что не замечаю ее смущения. – Но, по-моему, это вам и не нужно.

– Это для Езенин, – ответила она. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки. Ему, может быть, будет неприятно… Паспорт же мне вскоре не будет нужен. Я получу другой.

Я исправил цифру».

К сожалению, Америка не дала визы ученицам Дункан и они выехать на гастроли не могли.

И все же девочки из танцевальной школы провожали Айседору и Есенина вместе с Ильей Шнейдером. Ему удалось выпросить в Коминтерне большой красный автобус английской фирмы «Лейланд», на борту которого красовался лозунг: «Свободный дух может быть в освобожденном теле». Есенин волновался перед полетом… Айседора заботилась о нем, как могла, прихватила корзинку с лимонами, чтобы сосать их от укачивания. Правда, эту корзинку в последний момент чуть не забыли. Перед отлетом странные мысли охватили Дункан, она вдруг подумала, что на всякий случай нужно составить завещание. Она написала его наспех, на летном поле и провозгласила единственным наследником своего мужа – Сергея Есенина.