Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 47)
В Париж Гиппиус и Мережковский приехали в приподнятом настроении, мечтая о более упорядоченной и разумной жизни, чем в России. Даже у сдержанной Гиппиус Париж вызвал восторг. «Помню темные, желтые ночи на балконе нашего отеля на Елисейских Полях. Вверху – ясное, бархатное небо в звездах. Внизу – вся Avenue сверкает огнями и полна нежным переливчатым звуком бубенчиков бесконечных фиакров. Как пахнет весенний воздух!».
Постепенно у Мережковского и Гиппиус образовалось нечто вроде салона, куда приходили самые разные люди.
«Была у нас и какая-то полудомашняя, смешанная среда. Для нее явились (сами собой образовались) наши “субботы”. Русские, – а французы на них не бывали, их мы приглашали отдельно, большею частью вечером. Субботы же днем – это старые наши друзья-писатели конечно, неудачные эмигранты, поэт Минский, поселившийся здесь после бегства с “порук” от страха за две свои “мэонические надстройки” в газете Ленина в 1905 году, и Бальмонт с одной из очередных своих жен (которой по счету не помню), пышной и красивой москвичкой Андреевой. Бальмонт тогда быстро уехал из России после своего стихотворения “Кинжал”, за которое, как его пугали, его могли арестовать. Бывали и просто русские интеллигенты, давно почему-нибудь в Париже застрявшие. А главное – приходили, часто незнакомые, люди новой эмиграции, какой не было ни прежде, ни потом. <…> Были и русские богатые, жившие, даже порой совсем прижившиеся, в Париже. Не старого типа “прожигатели жизни”, – если они еще водились – мы их не знали, – но другие, скептики, случайные европеисты, неудачники на родине, коллекционеры, меценаты… Одного из сыновей московского миллионера Щукина мы хорошо знали».
Но были ли так легки и беспристрастны эти новые учение и тройственный союз? В своем письме к Философову Мережковский признается: «Формулу твою: «я+ты+Зина, – всем сердцем принимаю. Я уже давно чувствовал, что это так. Знаю, как трудно, особенно,
Но чтобы ни происходило в жизни, какие бы связи ни рвались и ни рушились, ничто не могло поколебать уверенности Гиппиус в правоте своего дела. И об этом она пишет в письме Философову в апреле 1913 года: «В минуты последней тяжести я могу осуждать только себя, свою слабость, половинчатость, свое легкоыслие при величайшей дерзости, – куда уж мне судить других? Но я не могу усомниться в самом
Но таким ли слаженным и нерушимым был союз Мережковских, как это выглядело со стороны?
Были ведь и настоящие искусы. Душевного характера. Так переписка с Ольгой Флоренской, сестрой Павла Флоренского, – показывает нам и другого Мережковского – трепетного и смятенного.
Д.С. Мережковский – О.А. Флоренской
Вы не можете себе представить, как Ваше последнее письмо приблизило Вас ко мне! Я сразу точно увидел Вас, почувствовал, что Вы реально существуете, и захотелось узнать Вас ближе и ближе. Я знаю, что Вам было трудно писать и что мои вопросы могли показаться грубыми, но зато видите, какая польза из этого вышла. Один уже тот факт, что Вам 16 лет, объяснил мне очень многое. Ведь мне 42 года – между нами разница 26 лет – четверть века. Значит, Вы для меня
Пишите больше
Д.С. Мережковский – О.А. Флоренской
Благодарю за милое умное письмо. Что Вы пишете о «ненарушимой близости» нашей, принимаю с радостью, но с недоверием к себе: я гораздо хуже, слабее, серее (серый чорт –
Но боюсь отвлеченностей в письмах (т. е. слов, способов выражаться отвлеченно, потому что сущность-то реальнейшая). Лучше о простом и не менее важном? И вот самое важное: были Вы влюблены? Я знаю, что это трудно в 16 лет, но все-таки? Не думайте, что этот вопрос я задаю легкомысленно. Ведь тут опять-таки глубочайший узел всех наших новых религиозных переживаний. Тема о поле, о брачной любви есть одна из трех главных наших тем: 1) личность – дух и плоть, 2) пол, 3) общественность.
В категории пола человек сразу воплощается, реализуется, становится из отвлеченного конкретным.
Но если не хотите, не отвечайте. Я понимаю, что иногда
Ваш брат один из замечательнейших людей, каких я встречал в моей жизни. Если будете писать ему, напишите, что я его не забыл и никогда не забуду. <…>
Ну а Вы какая? Попробуйте-ка себя описать так же, как я себя описал. А знаете, Вы пишете письма, как истинная
Нет, пока еще не молился за Вас. Но теперь помолюсь непременно и
В дальнейшем в одном из писем Мережковский признается:
«Милая, зачем у вас все “грусть и муть”? Пусть будет светло хоть на минуточку, когда это прочтете. Ведь я у вас есть, ведь я Вас люблю. Чем больше живу, тем больше чувствую, что люблю. И радуюсь, [все больше] что я Вас так
Ольга Флоренская была не единственным «любовным» адресатом Мережковского. Сохранилась весьма романтическая, порой откровенно-фривольная переписка Мережковского и второй жены Минского Людмилы Вилькиной.
Так что не только у Зинаиды Николаевны были «огненные» полеты-влюбленности, но и ее супруг тоже мог испытывать сердечное волнение… Даже как-то проговаривается Зинаида Николаевна и о вполне плотском чувстве мужа к одной женщине, проговаривается с досадой…
Когда они вернулись в Россию, то окунулись в литературные и общественные дела…Мережковский становится редактором беллетристического отдела журнала «Русская мысль», где печатается Гиппиус.
Война, начавшаяся в 1914 году, воспринималась ими как страшное, губительное событие, потому что каждая война несет в себе «зародыш новой войны». Февральскую революцию супруги восприняли восторженно, мечтая о коренных изменениях в России. Октябрь был ими не принят…
Вместе с Философовым супруги покидают Россию, перейдя польскую границу. Они обосновываются в Варшаве, печатаются в газете «Свобода». После подписания Польшей мира с Советской Россией Гиппиус и Мережковский покидают страну. Философов там остается, и отныне их пути расходятся. Они перебираются во Францию и живут там. У них появляется постоянный секретарь Злобин, который в чем-то заменяет Философова. Жизнь и активность постепенно угасают, хотя Мережковские и принимают у себя людей, но круг русских эмигрантов – узок, и ведут они зачастую – плачевное состояние.
Большевиков они не простили, и, видимо, этим объясняется тот факт, что Дмитрий Мережковский приветствовал Гитлера, когда тот напал на Советский Союз. Хотя известный филолог и биограф Дмитрия Мережковского Юрий Зобнин отрицает это. «Легенда гласит, что после вторжения Германии в СССР Мережковский выступил по парижскому радио, приветствуя начало освобождения России из-под власти большевиков и “сравнивая Гитлера с Жанной д’Арк, призванной спасти мир от власти дьявола» (Ю.К. Терапиано), после чего оставшиеся в Париже русские эмигранты устроили старому писателю бойкот.
На самом деле все было с точностью до наоборот.
Мережковский действительно произнес речь, в которой упоминались Гитлер и Жанна д’Арк, но не по радио в Париже в июне 1941 года, а в отеле «Maison Basque» в Биаррице, вполне традиционным, «приватным» образом на его юбилейном чествовании 14 августа 1940 года. В эти месяцы как французы, так и русские эмигранты находились под впечатлением речи Шарля де Голля, произнесенной 18 июня 1940 года в Лондоне, куда улетел генерал, восставший против маршала Пэтена, заключившего перемирие с немцами, для организации французского Сопротивления. «Юбилейная» речь Мережковского, разделявшего тогда общее воодушевление, была вполне «голлистской».
«На огромной террасе нашего отеля, – вспоминала Н.А. Тэффи, – под председательством графини Г. собрали публику, среди которой мелькали и немецкие мундиры. Мережковский сказал длинную речь, немало смутившую русских клиентов отеля. Речь была направлена против большевиков и против немцев. Он уповал, что кончится кошмар, погибнут антихристы, терзающие Россию, и антихристы, которые сейчас душат Францию, и Россия Достоевского подаст руку Франции Паскаля и Жанны д’Арк».