Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 34)
Как отзвук всех их парижских скитаний, мечтаний, бдений и снов… стихотворение Волошина «В Мастерской».
(Из дневника Волошина)
Анна Рудольфовна Минцлова.
«В Вашей руке необычное разделение линий ума и сердца. Я никогда не видала такого. Вы можете жить исключительно головой. Вы совсем не можете любить. Самое страшное несчастие для Вас будет, если Вас кто-нибудь полюбит и Вы почувствуете, что Вам нечем ответить» (это сказано было при Маргарите Васильевне).
Линия путешествий развита поразительно. Она может обозначать и другое. Вы могли бы быть гениальным медиком, если бы пошли по этой дороге. Линии успеха и таланта очень хороши. Линия успеха – особенно в конце жизни. Болезнь, очень тяжелая и опасная. Но жизнь очень длинная». <…>
Cлова Минцловой вызывают сомнения и боль у Волошина. Он пытается истолковать их на свой лад. «Но если у меня так разделены чувство и разум, значит, я слепорожденный. Значит, я совсем не понимаю других людей. Это прирожденное и неисправимое уродство».
Но само присутствие Анны Минцловой воздействует на Волошина, по его мнению, благотворно, и он признается в этом Маргарите:
«Я теперь чувствую такое примирение с самим собой. Я все время чувствовал на душе непримиримый грех, который давил меня: и вот, он вдруг сегодня вечером искуплен. Я не знаю как, почему, но кто-то снял его с моей души.
Нам надо всегда старшего и взрослого. В прошлом году – Екатерина Алексеевна, теперь – Анна Рудольфовна».
Волошину Минцлова раскрывает какие-то важные вещи о самом себе. Она указывает еще на одну черту Максимилиана Волошина:
«У Вас нет чувственности по отношению к женщинам. Вам совершенно все равно, с кем Вы говорите. Вы забываете о женщине. Это страшно оскорбительно. Тем более что в первый момент, когда Вы подходите, у Вас есть чувственность – и это остается в памяти. Вы, может быть, мои слова через полчаса и забудете, но я знаю наверно, что, когда будет нужно, Вы их вспомните, и потому говорю Вам».
Так, она подводит поэта и художника к тому, что Маргоря не только отвлеченный идеал, но и земное создание, которое жаждет земных чувств…
(Из дневника Волошина)
Только что проводил Анну Рудольфовну в Лондон и Маргариту Васильевну в Цюрих.
Сердце мое исполнено невыразимым светом и нежностью. Радостные слезы наворачиваются на глазах. Как в тот день, когда уезжал из Москвы. Я чувствую, что совершилось какое-то искупление, что отсюда, из этой точки идет новая линия жизни.<…>
Мы едем назад к Чуйко и оттуда с вещами на вокзал. Чтобы решить, кому с кем ехать, мы дергаем за узелки. Мне с Маргаритой Васильевной. Я вижу детское лицо и грустные глаза и смотрю в них мучительно долго, и у меня навертываются слезы.
Мне хочется сказать: «Вы видите, какой я… Простите же меня. Не любите меня». Я говорю: «Я рад, что Анна Рудольфовна все это сказала при Вас. Знала ли она, когда говорила, про кого она говорит.
Когда я подхожу к Вам, я испытываю невыразимый трепет, как приближаясь к тайному и тонкому пламени.
Я хочу у Вас спросить… Мне вот Анна Рудольфовна сказала, что мое увлечение женщинами всегда лишено чувственности. И это правда. Когда я произношу, т. е. произнес, те слова, которые мне запрещено произносить, то я сразу почувствовал, что все сорвалось и перемешалось и исчезло. Когда Вы мне писали, что Вам чуждо и непонятно это чувство… Вы испытывали то же самое? Вы больны тем же, чем и я?»
– Не-ет… не ко всем… по отношению к Вам… Это было чувство острой дружбы, раздраженное и увеличенное. Тем, что Вы ушли… <…>
Проводив Анну Рудольфовну, мы едем втроем – М.В., Чуйко и я. Я смотрю на ее руку – бледную, маленькую, с красными пятнышками, и мне мучительно хочется ее поцеловать. Она что-то говорит о своей руке – я беру ее, и она остается в моей. Она кладет букет роз на них, чтобы их скрыть, и мы крепко жмем руку друг другу до вокзала. Молчаливое прощание. <…>
И я весь полон того же старого драгоценного чувства, которое преисполняло меня и выступало слезами тогда в вагоне и после, в St. Cloud.
Мы долго и несколько раз жмем руку молча – сперва в дверях, потом в окно, когда поезд уже тронулся.
Я долго еще вижу точку ее головы в окне.