Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 24)
Хотя в стихотворении сказано «твое лицо в его простой оправе» своей рукой убрал я со стола», в действительности и Любовь Дмитриевна и Александр Блок продолжали жить вместе под одной крышей… У них были увлечения на стороне… Одно из них привело к рождению у Любови Дмитриевны ребенка, которого Блок был готов назвать своим… Но мальчик умер, и поэт остро переживал эту потерю…
С годами Любовь Дмитриевна осознала высокое предназначение – быть женой такого гения, каким являлся ее муж. Во время любовных отношений Блока с актрисой Натальей Волоховой, которой посвящен цикл «Снежная маска», Любовь Дмитриевна явилась к ней со словами, что та не сможет быть женой поэта, нести эту миссию.
Но и образ жены, «девушки невинной» – тоже всегда жил в душе Блока. И даже в разгар его сильнейшего увлечения певицей Любовью Дельмас, вызвавшей к жизни цикл «Кармен» родилось стихотворение, о котором исследователи спорят до сих пор: кому оно посвящено. Жене поэта или Дельмас? Правда, очевидно где-то посередине… Речь идет о стихотворении «Перед судом». «Вот и ты потупилась в смущеньи, погляди как прежде на меня»… Очевидно, что строчки «Я и сам ведь не такой – не прежний, Недоступный, гордый, чистый, злой» не могут быть соотнесены с периодом, когда поэт общался с певицей. Скорее, «прежде» – это молодость поэта.
И конечно, эти слова тоже вероятнее относятся к молодости, когда он и Любовь Менделеева говорили и спорили обо всем, в том числе – и о смерти. Интересно, что Любовь Дмитриевна отказывалась от того, что это стихотворение посвящено ей… Возможно, ее коробили строчки
Это очень характерно, что Блок просит прощения у своей жены, ведь он прекрасно знает: в чем он виноват перед ней… перед Дельмас такой вины у него нет! Также как и пронзительное вопрошание:
Вот этот вопрос, может быть, отнесен только к Любови Дмитриевне – Блок знал, как он погубил ее и свою жизнь…
После Февральской и Октябрьской революции супруги испытали многое, как почти все в то бурное и грозное время. Блок вначале приветствовал Октябрьскую революцию как стихию обновления, но потом испытал разочарование в ней. Он умер в 1921 году от болезни сердца, словно оно уже измучилось от неподъемной тяжести быта и бытия.
Любовь Дмитриевна пережила мужа на восемнадцать лет: она занималась изучением балетного искусства, написала книгу «Классический танец: История и современность», ставшую классикой балетоведения. А также воспоминания «И быль, и небылицы о Блоке и о себе».
В своих мемуарах – честных и откровенных – она пыталась дать ответ на вопросы, что связывало ее с мужем и что было все-таки главным в их отношениях. И писала она об этом – так:
«Трепетная нежность наших отношений никак не укладывалась в обыденные, человеческие: брат – сестра, отец – дочь… Нет!.. Больнее, нежнее, невозможней… И у нас сразу же, с первого года нашей общей жизни, началась какая-то игра, мы для наших чувств нашли «маски», окружили себя выдуманными, но совсем живыми для нас существами, наш язык стал совсем условный. Так что «конкретно» сказать совсем невозможно, это совершенно воспринимаемое для третьего человека; как отдаленное отражение этого мира в стихах – и все твари лесные, и все детское, и крабы, и осел в «Соловьином саду». И потому, что бы ни случилось с нами, как бы ни теряла жизнь, – у нас всегда был выход в этот мир, где мы были незыблемо неразлучны, верны и чисты. В нем нам всегда было легко и надежно, если мы даже и плакали порой о земных наших бедах».
Так на склоне лет, когда уже все бури и грозы остались позади и была близка «лучезарность» иных сфер – Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок сказала правду о том мире, в котором им с мужем дано было побывать при жизни – мире идеальной верности и чистоты, куда третьим лицам вход был заповедан. Этот мир был создан только для них – Прекрасной Дамы и ее Рыцаря.
«Приди же, моя королевна, – моя королевна, ко мне!»
Андрей Белый и Ася Тургенева
При проводах Аси Тургеневой, отъезжающей вместе со своим женихом Андреем Белым в Европу, Марина Цветаева написала пророческое стихотворение:
Жемчужная головка – намек на сказку Сергея Соловьева, в которой Ася была прототипом главной героини, названной именно так. А что касается «погибшей царевны», то здесь, скорее, метафора наоборот. Это он, Андрей Белый – в какой-то степени – стал «погибшим», не выдержав ни жизни с Асей, ни их расставания.
Роман двух людей – талантливых, одаренных – мог быть поддержкой и вдохновением друг для друга. Но, к сожалению, он обернулся слишком мучительным и трагичным. По крайней мере для одного из участников этого союза – Андрея Белого.
Ася Тургенева была его музой и одновременно болью и страданием. Помнил он ее долго. Делил жизнь на «с Асей» и «без Аси». После расставания писал письма и, наверное, в глубине души надеялся на возвращение любимой.
Знаменитый поэт Серебряного века Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) до встречи с Асей Тургеневой, свой будущей женой, уже побывал в сложных и болезненных отношениях и с поэтессой Ниной Петровской, женщиной экзальтированного типа (дело дошло даже до выстрела в Белого) и Любовью Менделеевой, женой его лучшего друга Александра Блока. Но еще раньше он испытал влюбленность в Маргариту Кирилловну Морозову, которую встретил на симфоническом концерте в 1901 г. Он пережил мистическое чувство, писал ей письма, подписываясь «Ваш рыцарь».
После всех этих перипетий Белому хотелось той тишины и чистоты, которая могла бы вылечить его нервы и привнести душевный покой.
И знакомство с Асей случилось в тот момент очень кстати.
Их самая первая встреча состоялась, по словам Белого, в ноябре 1905 года. Но она была слишком мимолетной и оттого незапоминающейся.
Потом они потеряли друг друга из виду. И вот – судьбы пересеклись снова.
«В первые дни по приезде в Москву из Бобровки я встретился с Асей Тургеневой, приехавшей к тетке из Брюсселя, где она училась у мастера гравюры Данса; вид – девочки, обвисающей пепельными кудрями; было же ей восемнадцать лет; глаза умели заглядывать в душу; морщинка взрезала ей спрятанный в волосах большой, мужской лоб; делалось тогда неповадно; и вдруг улыбнется, бывало, дымнув папироской; улыбка ребенка.
Она стала явно со мною дружить; этой девушке стал неожиданно для себя я выкладывать многое; с нею делалось легко, точно в сказке.
Она заслонила мне дикий бред Минцловой; она мне предстала живою весною; когда оставались мы с нею вдвоем, то охватывало впечатление, будто встретились после долгой разлуки; и будто мы в юном детстве дружили.
А этого не было.
Под впечатлением встреч я написал первое стихотворение цикла “Королевна и рыцари”, вышедшего отдельною книжкой позднее:
Розовый куст – распространяемая от нее атмосфера».
Для символиста, каким был Андрей Белый, роза – знак сакральный и очень важный.
И дальше в его воспоминаниях – слова– пророчества.
ПРИМЕЧАНИЕ.
Все поэты – немного пророки. У кого-то этот дар выражен сильнее, у кого-то слабее. У Белого – этот дар был. Как и напророчил он когда-то, точнее предугадал свою смерть: «Золотому блеску верил. А умер от солнечных стрел». И правда, отдыхая в июле 1933 г. в Коктебеле, Белый заболел, перегревшись на солнце. Результат – инсульт и смерть.
Так и при встрече с Асей он сразу, мгновенно понял, что она станет ему нужной и необходимой, что отношения будут развиваться дальше…
«Меж двумя эпохами моей лирики, определившими года, – всего четыре недели: отдых в Бобровке; и – встреча с Асей, явившейся на моем горизонте как первое обетованье о том, что какой-то мучительный, долгий период развития – кончен; я чувствовал, что вижу опять нечто вроде весенней зари.
Восприятие мое тогдашней Аси – тотчас же отразилось в романе, к которому вернулся по ее отъезде (Катя); и уже поднималась уверенность в первых свиданиях наших, что эта девушка в последующем семилетии станет самой необходимой душой».
И невозможно читать без светлого умиления его описание весны, внезапно и неотвратимо ставшей и вправду тем состоянием, что несло обновление и радость.
«Как нарочно, весна была ранняя, ясная, нежная; в марте уже тротуары подсохли; напучились зеленью красные жерди кустов; я ходил, улыбаясь, по улицам; птичьими перьями шляпок в моем восприятии барышни в синие выси над серою мостовою неслись; в набухающих почках стоял воробьиный чирик; рвались красные шарики, газом надутые, в ветер из ручек младенцев; вычирикивали, как зеленою песенкой чижика, глазки летящей навстречу смешной гимназистки; так все восприятия омоложенно предстали; весна охватила: внезапно; по логике, мною поволенной, ведь надлежало на смертном одре возлежать; а я, вопреки ей, отдался вдруг радостно всем впечатлениям жизни».