Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 3)

— Да, конфетка, я хочу, чтобы ты ждала меня в спальне. Трусики оставь. Я сниму их сам. — он смеётся и смотрит мне прямо в глаза. — А ещё теперь тебе придётся быть очень-очень тихой. Я везу домой невесту.

Кажется, меня тошнит. А нет. Не кажется. Надеюсь, мудак отвалит кругленькую сумму за химчистку испачканного салона, потому что я едва ли успеваю сместиться в сторону, прежде чем мой обед с шумом покидает моё тело.

— Твою мать! — кричит он и с силой ударяет по рулю, останавливаясь прямо посреди дороги.

— Извините, Богдан Давыдович, — мне ничуть не жаль, и он это прекрасно читает в моём взгляде. — Меня укачивает, если я перенервничаю.

Думаю, он хочет меня придушить, но сдерживается. Выводит меня на улицу подышать свежим воздухом и вычищает влажными салфетками коврик и обивку сиденья. Его весёлое настроение улетучилось, и я тихо радуюсь этому.

Он морщится, оглядываясь на меня, и хмуро кивает, чтобы я возвращалась. Подсаживает меня, ждёт, пока я пристегнусь, и суёт в руки пакет.

— На тот случай, если тебя снова укачает, — как для идиотки поясняет он.

И стоит ему только тронуться с места, я закрываю глаза и не открываю их всю дорогу.

Когда Тихонов останавливается, я не спешу открывать глаза. Мне интересно, как он поступит. И он не разочаровывает меня. Легко подхватывает на руки и заносит в дом.

Меня мучает любопытство. Хочу осмотреться, но не решаюсь. Мучительно жду следующих действий мужчины.

А он с лёгкостью взбегает по лестнице, открывает дверь и внезапно замирает. Пронзительная тишина почти заставляет меня распахнуть глаза. Я чувствую, как усиливается хватка его рук. На одно крошечное мгновение он напрягается всем телом, выпускает со свистом воздух сквозь сжатые зубы и снова расслабляется.

— Скрылась, — тихо говорит он, и я слышу шорохи со стороны. — Поживее.

В следующее мгновение моя голова касается мягкой подушки, огромные пальцы возятся с замочками босоножек, а потом поверх моего тела ложится пушистый плед.

С сожалением выдыхаю, когда дверь закрывается с тихим скрипом за его спиной, и открываю глаза, осматриваясь.

Очевидно, это хозяйская спальня. Его. Богдана. Сдержанная и холодная. Словно и нежилая вовсе.

Огромная кровать с замысловатыми коваными изголовьем и изножьем по центру комнаты. Зеркальный потолок. Как и две зеркальных противоположных стены. Оставшиеся две выкрашены красивым стильным градиентом: от белого у потолка до чёрного у пола. Большое панорамное окно и дверь, ведущая на балкон. Межкомнатная дверь, за которой скрылся сам хозяин, и ещё две.

Я тихо встаю и на цыпочках подкрадываюсь к первой. За ней — большая полупустая гардеробная. Заглядываю за другую дверь и, ожидаемо, обнаруживаю там уборную.

Я не решаюсь выйти из спальни. Во-первых, мне страшно в чужом доме. Во-вторых, я не хочу видеть его с той «конфеткой», которая должна была ждать этого верзилу в одних трусах. И, в-третьих, я не понимаю, как должна себя вести. То, что у него много пунктиков, я уже поняла. Но он же не ожидает от меня послушания на самом деле?

Проходит примерно час лежания под пледом, когда дверь открывается, и я устремляю глаза на Тихонова. Он одаривает меня тяжёлым взглядом. Удивительно, но там нет злости. Что-то проскакивает. Быстро и неуловимо. Сомнения? Жалость? Но я не успеваю разобрать, а он проходит в комнату и садится рядом.

— Ася, — моё имя раскатывается на его языке, — сегодня был тяжёлый день. Ты отдохнула?

— Да, спасибо, Богдан Давыдович.

— Хорошо, — кивает он. — Пойдём я покажу тебе твою комнату. Сможешь привести себя в порядок перед тем, как спуститься к ужину. Пора представить хозяйку домочадцам.

— А это… — я шумно вздыхаю, — не моя комната?

— Это моя спальня, Ася. — отворачивается от меня Тихонов. — А ты будешь жить отдельно.

В его голосе слышится сталь. Рубит. Отсекает. Никаких возражений не способен принять.

На языке вертится всего один вопрос: почему же, Богдан, ты принёс меня в свою спальню, уложил в свою кровать? Но я никогда не узнаю ответа, даже если решилась бы спросить.

Он ведёт меня в другое крыло большого богатого дома. Моя комната уютная, милая, вполне девчачья, но без пошлых рюшек и оборочек. Стильно, дорого и бездушно.

На большой кровати лежат пакеты с покупками, стопка чистых белоснежных полотенец и подарочная коробка.

Я с любопытством открываю её, срывая бант, и вижу там цацки. Серьги и колье. Судя по искрящемуся блеску прозрачных камней, бриллианты. Я никогда не видела ничего столь же красивого и дорогого.

— Надень к ужину. — хрипло говорит за спиной Тихонов. — В доме платок можешь не носить. Только за пределами.

— Через сколько времени вы будете ждать меня?

— Ужин в восемь, — слышу за спиной удаляющиеся шаги. — У тебя есть сорок минут.

Он оставляет меня одну. Я встаю под тугие струи душа, выстраивая температуру, и наконец позволяю себе расплакаться. Не хочу верить, что это на самом деле происходит со мной. Но я стою, упираясь лбом в дорогущую плитку, и рыдаю, кусая губы.

Без пяти восемь я спускаюсь по широкой лестнице в полной готовности. Для знакомства с этим домом и его жителями я выбираю глухое платье в пол насыщенного оттенка марсала, делаю скромный макияж, заплетаю французскую косу и, помявшись, вдеваю серьги и надеваю колье.

Я иду на свет, на тихие голоса, и стоит мне войти, как в столовой воцаряется тишина. Вдоль стола стоят шестеро женщин и четверо мужчин разного возраста и социального положения в этом доме. Хозяин сидит во главе стола. Рядом с ним — пожилая женщина в инвалидном кресле, очевидно, мать. По её левую руку сидит женщина чуть старше сорока лет.

Богдан поднимает взгляд на меня, осматривает с головы до ног и закрывает на миг глаза. Уголки его губ ползут вверх, но он быстро берёт себя в руки. Встаёт из-за стола и подходит ко мне.

Он становится рядом, на почтительном расстоянии, его рука тянется к моей, и Богдан легонько сжимает её, то ли успокаивая, то ли предупреждая.

— Сегодня у нас в доме большой день. Я привёз хозяйку. — громогласно объявляет он. — Это Ася, теперь она будет второй по значимости после меня.

Я чувствую, как от напряжения моя ладонь в его руке потеет. Что ж так стыдно? Я смотрю в пол. Не знаю, должна ли что-то говорить или нет?

Богдан ведёт меня к стоящим людям.

— Ася, это Дарина, кухарка, Марьям, домработница, Самира, управляющая хозяйством, Луиза, Элеонора и Кристина, мои помощницы. — Он представляет мне женщин и подводит к мужчинам. — Саид, начальник охраны, Шерзод, садовник и помощник по хозяйству, Алим, твой водитель и телохранитель, Данияр, мой водитель и телохранитель.

Я коротко приветствую всех этих людей. Богдан не даёт мне много времени, чтобы хорошенько их рассмотреть. Ведёт к столу и усаживает по левую руку от своего стула. Садится сам. Накрывает мою руку своей. Властно. Напоказ. Сияет от гордости, словно это самое долгожданное событие в его жизни.

— Ася, разреши тебе представить мою семью, — говорит он. — Эта великолепная женщина — моя мама, Тамила Богдановна. И моя прекрасная, мудрая сестра — Рашида Давыдовна.

— Рада знакомству, — тихо говорю я и поднимаю глаза на Тихонова.

— Мама, сестра, это моя Ася. — его голос надламывается, и он смотрит на меня.

Моё сердце колотится со страшной силой. Потому что именно сейчас, в самой нелепой ситуации в своей никчёмной восемнадцатилетней жизни, я чувствую на себе весь смысл этих слов — его Ася. И заключён он в его сильной, горячей руке, в его пылающем взгляде, направленном на меня, в ненависти, с которой на меня смотрят пять женщин в этом зале.

Смущённо улыбаюсь хозяину и совершенно неожиданно получаю в ответ его улыбку.

Ой, мамочки! Улыбка Богдану к лицу. Озаряет его лицо, пусть и ненадолго. Но спустя мгновение он снова хмурится и подаёт одной мне непонятный сигнал.

Обслуживающий персонал тихо удаляется, три женщины, представленные помощницами, устраиваются за столом, но в отдалении. Ужин начался.

Нам подают разные блюда. За столом никто не пьёт вина или другого алкоголя. Для меня это удивительно — такая обеспеченная семья и ни глоточка за ужином?

Богдан сам ухаживает за мной. Накладывает понемногу то салаты, то замысловатое горячее. Подливает ягодный морс.

За столом никто не ведёт бесед. Звенящая тишина напрягает. Я стараюсь не глазеть на странных соседей по столу, но то и дело изучающе смотрю на женщин. Неторопливо жую маленькие кусочки блюд, попивая прохладный напиток, и всё смотрю и смотрю по сторонам, стараясь делать это незаметно. И, когда я отпиваю добрую половину стакана морса, чувствую горечь на языке, которая уходит внутрь моего живота и разжигает огонь. Что-то происходит. Я определённо не в порядке.

Резво вскакиваю на ноги, обращая всё внимание на себя. Тихонов поджимает губы, недовольный моим поведением, но ему придётся это пережить. Потому что я действительно резко начинаю плохо себя чувствовать.

— Богдан… — Давыдович, конечно, это я и пытаюсь сказать, но вместо слов мой язык опухает, рот наполняется странной пеной, которая беззвучно выходит в мою открытую ладонь.

Вижу сквозь слёзы, как его лицо искажается, и он бросается ко мне. Внутренности скручивает от адского пламени. И только эта пена всё бурлит и бурлит, не переставая.

Оседаю на пол, подхватываемая его надёжными руками. Мужчина прижимает меня к себе, и мне кажется, что его сердце сейчас пробьёт грудную клетку.