Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 20)

Ася просачивается в тесное помещение, пропахшее сыростью, плотно прикрывает дверь и упирается лбом в мою спину, запуская руки на мою грудь. Она стоит тихо несколько мгновений, а потом отстраняется.

— Придётся немного задержаться, ты не против? Я должна помочь бабушке, мне не нравится, как она сдала в последнее время.

— Сделай мне кофе, и я буду ждать столько, сколько тебе будет нужно.

Стараюсь не смотреть в её глаза, кричащие о спасении. Нет у меня средства, нет решения, всё должно быть так, я не могу освободить Асю и оставить жить здесь.

Пока она драит вручную бельё, я устраиваюсь в кресле напротив старухи и смотрю осуждающе.

— Помнится, мамаша, я передавал деньги, причём немалые, — максимально прямо задаю вопрос, который мучил меня с самого первого дня, и она хмурится.

Встаёт, медленно добредает до комода и достаёт из-под самого низа стопки постельного белья сложенную наволочку. В ней ровными пачками выложены купюры — за восемнадцать лет скопилось много.

— Нам никогда ничего от тебя не было нужно, ирод, — вздыхает Агриппина Юрьевна, выкладывая их на стол передо мной. — Сами справились. Теперь — и подавно. Забирай.

— Вот вы упрямая, мамаша! — недовольно цокаю языком. — Чего ради, скажите, девчонка впроголодь жила, без ремонта, без мало-мальски приличных шмоток, в этой нищете?

— Не в деньгах счастье, Богдан. Я давала ей всё, на что была способна. Ася выросла хорошей и доброй девушкой. Она не заслужила жизни в неравном браке без любви, сынок. Не заслужила. Ты можешь забрать назад все свои деньги, не сомневайся, я не взяла оттуда ни копейки, забирал бы и оставил её в покое. Но ты не можешь, я понимаю. Гордыня твоя покоя нам не даст. Но не думай, что ты купил её у меня.

— Агриппина Юрьевна, я хотел, — с нажимом говорю старухе, — чтобы Ася жила с единственным близким человеком, покуда это возможно. Заметьте, я легко мог забрать её и обеспечить нужным воспитанием. Но я уважил вас и оставил девочку дома. Я хотел, чтобы Ася не нуждалась в малом, поэтому ежемесячно передавал вам деньги. А вы, вместо того, чтобы купить ребёнку лишний килограмм фруктов или нарядное платье, упёрлись рогом. Вы же не рассчитывали, что я не доживу до дня её восемнадцатилетия и не исполню то, что пообещал вам?

— Знала бы, куда твои подачки привезти, уже давно бы вернула, — кряхтит она, игнорируя все мои слова. — Нельзя раздраконивать ребёнка тем, что не принадлежит ей по праву. Всё, что у неё было, это жалкая старуха и пенсия. Мы жили по возможностям и не надеялись ни на кого. Потому что в целом мире нас было только двое.

— Она могла жить в нормальных условиях, — качаю головой, — не смотреть дикаркой на заморские фрукты, не объедаться втихушку по ночам сладостями, не штопать бельё и носки…

Я прикрываю глаза. Эти чёртовы моменты упрямо лезут на память. Короткие вспышки ударяющих по самолюбию фрагментов нескольких недель её жизни рядом со мной. Не долбанный словесный оборот, а какая-то убогая реальность, в которой Ася пробирается ночами в кухню и лопает датское печенье и бельгийский шоколад, запивая простой водой.

— Она не из твоего мира, Богдан, — тихо замечает старуха Агриппина и обводит рукой ветхую мебель. — Вот её мир. Всё, что она видела и знает.

— К чёрту! Просто к чёрту! Вы сознательно лишили её лучшей жизни, которую я мог вам обеспечить. И обеспечивал ведь! Если бы я только знал…

— Ты бы знал, если бы хоть раз удосужился заехать в гости, а коли нет, то и суда нет.

Стискиваю руки в кулаки. Это какая-то бесконечная гонка по кругу, и я не могу сойти с дистанции. Сколько раз останавливал себя, чтобы не наведаться, чтобы не сотворить какую-нибудь отчаянную глупость или дикость, боялся не сдержаться, отправить девчонку куда подальше, и вот теперь почти жалею, что доверил старухе единоличное воспитание Аси.

— Всё к лучшему, Богдан. Ей ни к чему знать, что все эти годы ты пытался быть попечителем, пытался обеспечить ей хорошую по твоим меркам жизнь.

— Я и не собираюсь обсуждать с ней наши позабытые дела и договорённости, — кидаю старухе. — Просто пытаюсь понять, в чём была ваша проблема, почему бы не дать внучке лучшее, имея такую возможность?

— Ты не поймёшь, сынок. Думаешь, ей нужны были цацки или платья? Она жизни другой не видела, всегда при мне, помогала с малых лет, училась, была послушным ребёнком, никаких проблем с ней не возникало, потому что не избалованна. Она всегда нуждалась во внимании и любви, нелегко расти сиротой. Не деньги главное, как ты не поймёшь, Богдан? Ты можешь купить ей бриллианты, оплатить образование, отправить в путешествие в любую точку мира, а она всё равно будет несчастна и одинока. Вот, на что ты её обрёк с самого рождения. Нет ничего хуже, чем быть невольницей у того, кто не способен открыть своё сердце для любви.

— Бабушка! — ахает в дверях Ася, и я перевожу на неё взгляд.

Не знаю, как много она слышала, как давно стоит там. Её шоколадные глаза снова полны слёз. Зря я это затеял. Просто зря. Дрянной день перед очередным деньком похуже просто не мог стать лучше за несколько часов наедине с ней, которые она предпочла провести здесь.

Ася с топотом проходит в комнату и говорит:

— Бабушка, я тебя, конечно, очень сильно люблю и уважаю, но, пожалуйста, не нужно строить предположения на основе своих неверных суждений. Я не собираюсь вдаваться в подробности, но я вовсе не невольница и у нас с Богданом Давыдовичем просто прекрасные отношения. Я тебе обещаю, что в обиду себя не дам и мы непременно со всем разберёмся. Тебе абсолютно не о чем переживать, правда, Богдан?

От серьёзного выражения лица маленькой чертовки мне смешно. Я понимаю, что: а) ни хрена она не слышала, б) ведёт какую-то свою игру для единственного зрителя в этой комнате. Для своей бабушки. Поэтому просто киваю:

— Именно, Ася. Я как раз пытался убедить твою бабушку, что ей стоит принять мою помощь и позволить оплатить ремонт в квартире, установку бытовой техники и… — Ася удивлённо переводит взгляд на деньги, а потом несдержанно кидается мне на шею.

— Спасибо тебе, спасибо! — шепчет она мне в лицо, чмокает несколько раз в губы и краснеет, отстраняясь. — Видишь, бабушка, Богдан очень хороший и заботливый. Нам сильно повезло, что он так щедр и добр. Тебе будет проще справляться с хозяйством, когда у тебя появится стиральная машинка и перестанет подтекать труба.

Ася закусывает губу и смотрит на меня:

— Богдан, мне нужна твоя помощь.

По её тону понимаю, что она в маленьком шаге если не от истерики, то от едва сдерживаемых рыданий. Поднимаюсь, не глядя на старуху, и иду за девчонкой.

— Мне всё равно, что творится между нами в твоём доме, Богдан, — тихо говорит Ася, заходя в ванную, — но на некоторое время… мне нужна твоя помощь. Бабушка должна думать, что между нами мир и согласие.

— Ты хочешь её обмануть? — удивляюсь я. — Почему?

Трясущимися руками Ася достаёт из потрёпанной сумки папку и протягивает мне. Я листаю, изучаю документы и перевожу взгляд на лицо девушки. Она уже не таясь утирает слёзы рукавом.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? Подыграешь?

Снова перевожу взгляд на бумаги в своих руках. Карцинома левой молочной железы четвёртой степени. Посмертный приговор для её старенькой бабушки. Вот почему старуха так осунулась — болезнь съедает её с каждым днём.

— Давно ты знаешь?

— Буквально только что узнала, случайно уронила сумку, нашла папку и изучила всё… Она ничего мне не сказала. Ничего!

В шоколадных глазах столько обиды и боли, а сама Ася льнёт ко мне в поисках… утешения?.. поддержки?.. Обнимаю её, и она цепляется пальцами за мои плечи.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? — спрашивает она. — Поможешь мне?

— Я попробую найти клинику, врачей… — даю ей пустую надежду. Идиот! Просто идиот!

— Перестань, максимум, что можно сделать, это немного облегчить её страдания. Четвёртая стадия рака груди… — обречённо шепчет она, срываясь на слёзы.

— Я уверен, что при должном уходе Агриппина Юрьевна будет жить ещё… некоторое время…

— Наверно, ты прав, — Ася закусывает губу. — Но всё то время, пока она будет жить, Богдан, я хочу, чтобы у неё не было ни капли сомнения, что я счастлива и… любима.

Я хочу спросить, зачем ей это надо, учитывая, что старуха Агриппина не из тех, кто тешит себя иллюзиями, но она продолжает:

— Я хочу, чтобы она была спокойна за меня, лишние переживания ей ни к чему. Если получится найти клинику и продлить ей жизнь поддерживающей медициной, это прекрасно, но в любом случае ей незачем волноваться ещё и обо мне. Когда всё закончится… — она заглядывает мне в глаза, — я останусь совсем одна и мне будет всё равно, что происходит в моей жизни, но сейчас… Пусть она поверит, что я могу быть счастлива с тобой, Богдан. Пожалуйста. Я сделаю всё, что пожелаешь, только помоги мне её убедить.

Я уверен, что это чертовски неправильное решение, уверен, что потом мне ещё не раз придётся пожалеть, разгребая навалившиеся проблемы, но прямо сейчас я не смею отказать этой девочке с огромными печальными глазами цвета молочного шоколада.

— Не переживай, — говорю ей, — ты не одна. Всегда, когда тебе нужна поддержка, ты можешь рассчитывать на меня. Я никогда не откажу, если в моих силах тебе помочь, куколка.

— Значит, — Ася облизывает свои губы, — разыграем любовь?