Екатерина Чудинова – Голоса Стамбула (страница 3)
Девушка была настолько расслаблена, что ей казалось, будто она плывет в потоке теплого воздуха, который перелетает от лоз к верхушкам сосен. Они шли в полном молчании, наслаждаясь той легкостью, которая возникает только между близкими людьми.
На обратном пути Эмре снова заговорил:
– Не знаю, что скажешь, но у меня есть мысль, которую я давно обдумываю, и хочу… – он сделал паузу. – Я хочу предложить тебе остаться.
– Знаю, – коротко ответила Элоди. – Я согласна.
Она почувствовала, как Эмре с легким удивлением смотрел прямо на нее, и произнесла:
– Как писал французский поэт Альфонс де Ламартин: «Si je n’avais qu’un seul regard à poser sur le monde, ce serait sur Istanbul»1. Этот город украл мое сердце, и я этому так рада.
***
Через год в Стамбуле новый семейный ресторан открыл свои двери. На кухне заправлял Эмре, а персоналом руководила Элоди. Они любили вместе придумывать новые рецепты блюд, добавляя к ним неожиданные ароматические акценты. Все, кто желал получить уникальный опыт дегустации в абсолютной темноте, заглядывали в их ресторан. Ведь это необычное состояние – чувствовать мир и людей по-другому.
Закройте глаза, и вам откроется много удивительного.
Екатерина Чудинова. ЖИВОЙ
Мария снова вытерла руки, хотя они уже были сухими. Морщинки, будто паутина, обволокли ее тонкие пальцы и с каждым днем отвоевывали все больше места на теле. Она вытащила из кастрюли курицу. Кошка, сидевшая на кухонной столешнице, внимательно следила за ней. Быстрыми и точными движениями, словно фармацевт в аптеке, Мария взвесила мясо. Она делала это каждый день, следуя своему рецепту против медленно умирающей радости жизни. Пыталась залечить свои раны, ухаживая за кошками. В надежде на то, что когда-нибудь встретит его снова. И раны исцелятся. Мария сделала радиоприемник тише, и Клод Франсуа едва слышно напел ей:
– Юля, подойди сюда! – Мария выглянула в окно, где играла с кошками ее внучка. Девочка подняла голову, махнула в ответ, взяла одну из кошек на руки и побежала в дом.
– Бабушка, не Юля, а Жюли, – сказала девочка, войдя на кухню.
Мария покачала головой, но ничего не ответила. Мерная ложка в ее руке опустилась в глубокую кастрюлю:
– Давай, дорогая, помоги мне, пожалуйста, разложить корм.
Она знала, что девочке нравится ухаживать за кошками. Юлия росла, становилась старше. Как она была похожа на нее в детстве! Те же зеленые глаза, острый подбородок, доставшийся Марии от отца, офицера лейб-гвардии. Та же любовь к учебе. Мария вспомнила свой первый и единственный класс в женской гимназии. На следующий год гимназию ликвидировали.
– Бабуля, ты лишнюю ложку положила.
– Спасибо, дорогая! Что бы я делала без такой помощницы!
– А у меня никогда не будет кошки, – вздохнула Юля. – Родители не хотят видеть животных в доме. Этим моим кузенам уже и собаку взяли. Ну и за что? Они же бездельники. А я хочу вот такую серенькую, я буду о ней заботиться. И стану хорошей хозяйкой, – девочка прижала к себе кошку, которую держала на руках.
Мария покачала головой:
– У кошки нет хозяина. Она сама выбирает людей. Единственное, что можешь сделать ты – это установить с ней связь. Кошка запомнит тебя.
– Бабуля, но у тебя двадцать кошек, и что же, ты им не хозяйка?
– Я друг. Они могут приходить ко мне. Могут уходить. Я не держу их взаперти. Хотя здесь, в Париже, такое отношение кажется немного странным. А вот в Константинополе никто не запрещал кошкам бродить, где вздумается.
– В Константинополе? Это где?
– Так называли Стамбул, город в Турции, когда много-много лет назад я приехала туда.
– Ты ездила туда на каникулы, в путешествие? Ты не говорила раньше. Расскажи, бабуля!
– В путешествие… Именно так, дорогая, – Мария поцеловала внучку, потрепала ее пушистую подопечную по голове и посмотрела в окно. – Юля, похоже, собирается гроза. Беги, отнеси еду во двор, а потом я расскажу.
Девочка кивнула, взяла поднос и поспешила на улицу. Мария еще раз выглянула в окно. Пересчитала подбежавших к мискам кошек. Не хватало одной, и Мария начала искать ее глазами. Прийти она могла только с той стороны забора, которая ближе к Булонскому лесу. Там эта рыжая тихоня и оказалась. Спала, свернувшись клубочком под кустом у изгороди. Взгляд Марии, теперь свободный от тревог, остановился на большом кучерявом облаке, нависшем над лесом. Она хорошо запомнила такие облака. Еще в Крыму. До отъезда в Константинополь. И воспоминания молниями засверкали в ее памяти.
***
Вот она, еще девчонка, идет за родителями по длинной каменной лестнице, не отставая ни на шаг, пока те не ответят, кто такие мордосы3 и почему из-за них не придет корабль. А вот и он. Мать, протолкнувшись сквозь плотные ряды спящих сидя людей, протягивает ей третий раз за день миску с бобами и парой тонко нарезанных ломтиков картошки.
Вот немногим позже Мария крепко держит медальон и сжимает так, что круглые ограненные края врезаются в кожу до крови. Двое суток прошло с тех пор, как отец снял его с себя и вложил ей в руку. К вечеру отца уже похоронили. Или следующим утром. Мария не запомнила.
Отец Георгий отпевал умерших на Лемносе так часто, что дни сливались в один бесконечно долгий черно-белый фильм. До тех пор, пока они с матерью снова не сели на корабль и сквозь голубоватую дымку не проступили сотни огней, мерцающих, словно звезды над городом из сказок «Тысячи и одной ночи». Показавшийся на горизонте берег был похож на пеструю игольницу, унизанную иглами минаретов. Но в то утро они так и не сошли с корабля. И на следующее тоже. А когда это наконец произошло, Мария уже бросила счет времени. Они устроились в тесной комнатушке гнилого барака еще с десятью беженцами. И вновь потянулась череда черно-белых дней.
Мать с самого утра уходила продавать то, что еще у них осталось. Ее тонкая фигурка в черном газовом шарфике была одной из многих, что шагали в сторону Гранд-базара. Последнюю неделю она возвращалась все раньше и подолгу лежала на тюфяке, отвернувшись к стене.
Мать разрешила Марии выходить в город за водой: своей в бараке не было. Притащив пару курдюков, девочка шла прогуляться у берега. Морской воздух прочищал нос от барачной пыли, но играть ей было не с кем. Ее сверстники по Лемносу остались там, под деревянными крестами или каменными плитами. А со взрослыми разговор был один: о горестях эмигрантства.
Галатский мост утопал в разноцветье английских, французских, итальянских и индийских флагов. Было в нем что-то знакомое, петербургское. Море порой превращалось в Неву, а Константинополь в город детства – Петербург. Там у моста она и увидела его.
Однажды утром около одной из лодок собрались рыбаки, но вместо привычной шумной турецкой болтовни Марию встретила тишина. Мужчины молча присаживались на корточки, качали головой и уходили. Мария встала поодаль. Она боялась подойти ближе. Только когда у лодки остановилась девочка ростом с нее, Мария решилась. Один из рыбаков сказал, обращаясь к ней:
– Джанлы4, – и кивнул в сторону маленького котенка, неподвижно лежащего на земле.
Девочка тоже что-то начала быстро говорить Марии, и та ответила, как учили в гимназии:
– Пурье ву парле муан вит?5
– Живой. Его подрали кошки, – ответила новая знакомая по-французски. Софие, так ее звали, стала первым собеседником Марии за месяц с небольшим, что та жила в Константинополе.
Котенок был жив. Его животик, почти прилипший к ребрам, слегка колыхался при дыхании. На боку было четыре рыжих пятна, словно мама-кошка коснулась его лапкой. Левое ухо наполовину оторвано. Девочки уселись рядом, гладя его по очереди. Разговор с Софие зажег в Марии давно забытое желание общаться. И не только с людьми. Мария вдруг сказала Софие, что хочет забрать котенка себе.
– Нельзя, – коротко ответила та. – Кошки сами выбирают людей. Они свободные и живут, где хотят. Но ты можешь установить с ними связь. Он запомнит. Ухаживай за котенком, корми, и он будет с тобой. Но не требуй ничего взамен.
«А ведь мне и самой нечего есть», – огорчилась Мария, но ей было неловко говорить об этом Софие. Она просто кивнула и подняла взгляд к небу, чтобы сдержать слезы.
– Я буду ухаживать за ним.
Софие рассказала, что учится в частной школе Богоматери в Сионе, оттуда и знает французский. Узнав, что Мария русская, она подсказала, где можно получить еду.
Чтобы найти это место, нужно было подняться на Галатский мост и перейти на другую сторону Золотого Рога. Дойдя до моста, Мария в нерешительности остановилась. Высокий турок загораживал проход и с громким звоном отправлял в сумку монеты, которых у нее не было. Она хотела уже повернуть назад, но увидела в очереди офицера с корабля с черепом и костями на погонах. Девочка протиснулась через толпу, встав позади него. Но бояться оказалось нечего. Турок глянул на офицера и плетущуюся за ним Марию:
– Урус?6 – спросил он и, получив в ответ утвердительный кивок, пропустил обоих.
Мария держалась офицера, чтобы не потеряться в этом потоке экипажей и пешеходов, спешивших по своим делам. Она старалась не заглядываться на витрины, ломившиеся от сладостей, выпечки и фруктов. Поспешно проходила мимо чистильщиков обуви, стыдясь своих рваных башмачков. Уже сходя моста, она увидела среди мусора, валявшегося у обочины, целый апельсин и, воровато озираясь, спрятала его в карман. Но никто не обратил внимания на маленькую девочку в черном платье с заплатками – прохожие шли своей дорогой и никому не было до нее дела.