Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 34)
У меня жуткое количество шмоток, что со всем этим делать? И при жизни-то возникает этот вопрос. А после смерти – положить телу под одеялко? Сжечь? В лучшем случае – пункт приема одежды для нуждающихся. Никто не будет за мной донашивать, тем более размер у меня нестандартный.
Церковь, как и сундук с заготовленным погребальным бельем, утешительна. Как когда-то, с садом и молитвами, так и сейчас, с этими ладанными запахами, полумраком, свечами. Включенная люстра – так положено, отпевание совершается «при белом свете» – рассеивает сумрак и освещает лицо, очень спокойное, совсем непохожее, в платке, которого она никогда не носила, полоска с молитвой поперек лба. Умиротворение, но одновременно и нереальность происходящего. Вечный покой.
Я для себя еще не решила, хочу ли гнить в земле или быть развеянной по ветру. Хочу, пожалуй, стать деревом. Хочу, чтобы в мою честь посадили дерево и поставили под ним скамейку. Будут ли там же мои кости – пока мне кажется, это не так важно.
Дерево – красиво и символично, и польза от него есть. Правда, деревья тоже умирают. Ну, пусть это будет дуб, он живет долго. Или огромная розовая чешуйчатая сосна.
Кладбище занимает огромную поляну посреди леса, в обрамлении графичных стволов, голых и черных, начало декабря.
Напишу завещание. Не сказать, что так уж многим могу порадовать наследников. Но пусть хотя бы не ломают голову, как быть, например, с моими картинами. Холсты. Их много! И они большие. Надо как-то позаботиться о них при жизни – продать, раздать, раздарить. Вряд ли они взлетят в цене после смерти художника. Хотя…
Мне хотелось бы, чтобы некоторые из них висели на стенах у сына. Но это единицы из примерно двух сотен. У меня еще есть время подумать об этом. Наверно.
А еще – книги. В моем детстве, на старой квартире, чудесным образом отец нырял в дальний ряд книг в кабинете, уставленном ими сверху донизу, и доставал нужный том, утыканный закладками и испещренный карандашными заметками и кощунственными ногтевыми заломами. Теперь его заныривания утратили триумфальную точность. Сколько томов дремлют, забытые, возможно, навсегда, в третьих рядах, дыша пылью и сумраком.
А я – успею ли я вообще освоить свою библиотеку? Половина книг открыты, пролистаны и не тронуты более. Так и присоединятся они, девственные, к остальным. Будут ли прочитаны? Неизвестно. Но выкинуты точно не будут.
Книги сына в компактном, но немаленьком книжном шкафу почти все читаны, расставлены по алфавиту и ухожены.
Пусть там же на полках встанет и эта книжка. Пусть будет.
Вот прошло чуть более полугода, казалось бы, смерть забыта. Мы легко упоминаем при случае имя свекрови. Но тут муж говорит: «Мне мама сегодня снилась». Маленький мальчик, оставленный в холодном и сумрачном месте. Мама ушла и больше не вернется.
Когда муж вдруг начинает заглядывать в кастрюли, или неожиданно выдает инструкцию по варке пельменей, или называет кошку «ты моя девочка», присюсюкивая, – я понимаю, что мама с ним, мама внутри.
Невольно спрашиваю себя, а как я буду справляться, когда останусь вот так, одна? Я не созваниваюсь с родителями, как, бывало, Мишаня со своей мамой, через день, а то и чаще. Я отошла на безопасную для себя и, кажется, абсолютно комфортную для них дистанцию. Будут ли они мне сниться, когда расстояние это станет непреодолимым? Есть ли они во мне? Да, они во мне живут, я слышу их голоса – это точно, нечего отрицать. Как это будет? Не знаю.
Моего первого терапевта – пардон, терапевтку – звали Вика, и я понятия не имею, к какой школе психотерапии она принадлежала. Сначала мне было вообще до звезды про подходы. А потом это было уже неважно. К терапии я пришла совсем неоригинальным путем, меня отправил детский психолог с текстом таким примерно: «Вы, мамочка, сначала свою башку приведите в порядок, а потом ребенка будете воспитывать».
Я много говорила, и часто плакала на сессиях, и часто опаздывала, и пропускала, а несколько раз пыталась сбежать со словами «это все хождение по кругу, я устала, и мне ничего не поможет». Так продолжалось достаточно долго.
Скажу только – мне помогло. И когда я почувствовала, что выскочила из того самого замкнутого круга, встретила Мишеля, стала радостнее и спокойнее – это был мэджик. И я подумала, что тоже так хочу, хочу уметь делать мэджик. А Вика сказала, что часто возникает желание стать психологом после прохождения терапии, но это такое себе… ну, в том смысле, что не так просто и не всем, на самом деле, надо, – и вот это всё. В общем, предостерегла меня. Я после этого достаточно долго думала и примеривалась.
Новый вираж: филология, дауншифтинг в Латамерике, передышка в церкви, бешеный ивент, всегда живопись – и вот я психотерапевт.
Этот новый клиент, Глеб, – та еще штучка. Теперь выясняется, что он женат: женился сразу после школы, жена старше него лет на пятнадцать и у них есть общая дочь. Ребенка воспитывают бабушки с обеих сторон, так как у жены после их расставания развилось психическое расстройство, она периодически проходит лечение в клинике. Ну а из моего клиента воспитатель уже понятно какой. Все это он не счел достаточно важной информацией, долго не говорил. Упомянул, только когда к слову пришлось. Ну то есть две главные женщины в его жизни – значительно старше него. Что ж… в теории все ясно.
Соцсети – соблазн. Залезла, посмотрела работы Глеба. Два разных профиля. Один под своим именем, с фотографией и контактами, – портфолио по дизайну для полиграфии. Каталоги, макеты брендинга, сувенирной продукции, даже презентации. Хорошие макеты. Но ни одного не запомнила.
Второй профиль под аватаркой с черной маской и ником
А, тут еще и фото. Поломанный лед на Яузе, на Москве-реке, крупным планом, меж конструкций моста… Ха, у меня тоже есть такие фото. Тут отражения высотки? Как подловил такой ракурс? А, стоп, так это фотомонтаж… вот еще – размноженный диск луны над городом, птица, летящая без крыльев. А это? Тоже монтаж? Поле вламывается острым углом в небо. Для монтажа как-то простовато… а, так нет – это зеркало. Настоящее, сфотографированное.
Среди разного всего компьютерного здесь попадается и аналоговая живопись. Холст, краска. Акрил, похоже. Розовое и красное – с черным, глаза, впивающиеся в тебя из хаоса. Серия тяжело-серое с коричневым, похоже, сангина – смутные тени в сумерках. Депрессивные эпизоды налицо. Вместе наводит на мысли о биполярке. Не как о диагнозе, а как о духе.
А вот и «Автопортрет с возлюбленной». Рядом с профилем самого Глеба – синего иконописного цвета – заостренная, заломленная, с гипертрофированными глазами и ртом-пропастью, тонкая и молодая, но абсолютно узнаваемая та самая Нонка – редакторша, потом любовница моего отца, теперь «помощница», «ученица», ведущая все его дела и по факту за последний год заменившая ему весь мир.
Я обязана отказаться от этого клиента и, конечно, сделаю это. Только еще несколько сессий. Пожалуйста. А потом – на супервизию и на личную терапию. Клянусь. Да, я хочу узнать. О собственном отце – через своего пациента, любовника его любовницы. Как будто снова шарю по тем записным книжкам.
Глеб
2014–2021 гг., Москва
Не спишь?
Я у подъезда. Поехали кататься.
Что значит поздно?
В смысле – не предупредил?
Какая разница?
Где твоя готовность? Где внезапность? Где легкость? Где полет, где радость бытия? Где открытая душа? Распахнутые настежь глаза? Где чувство?
Это ты вот такая? Да? Тебе завтра на работу, да? В редакцию, в издательство? Рано вставать?
Впрочем, что меня так удивляет… я ведь и правда тебя совсем не знаю. С чего я решил, что тебе интересны полеты по ночной Москве. Звук резины в темной луже под аркой. Когда колесо накатывает на мокрое, мягко давит, будто проезжая по тысячам полиэтиленовых пузыриков на упаковке от оргтехники. Мелкий дождь засыпает лобовое стекло, и включаются дворники. Четкое движение, мягкий стук дворников. Обожаю. Огоньки в салоне. Не какая-то там «машина», средство передвижения – автомобиль, аппарат, летающая тарелка – по черноте переулка скользит, движется, ускоряется. Музыка заполняет внутренность космического корабля вплоть до стекол.
Снаружи – огни. Тысячи огней, тысячи машин, ночные светофоры. Праздничные нарядные пешеходы в центре. Пешеброды, пешегулы. Из клуба в клуб.