Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 33)

Она тихо это сказал и без зла. И всерьез.

Я думал несколько дней.

Где-то в Филях нашелся доктор, который, как рассказывали знакомые знакомых, помогал с гарантией и научными методами. Поехали вместе.

Это был коллективный сеанс. Пациентов было человек двадцать, все с родственниками или сопровождающими – такова была инструкция. Цокольное помещение жилого дома, врач – пожилой дядька с тяжелыми веками. В белом халате. Несвежем. Его ассистентка – средних лет, подтянутая, в костюме. Сначала лекция. Ах, он работал на скорой помощи. Понятно-понятно. Все, что доктор говорил, мне, в принципе, было известно. Но говорил он со знанием дела, весомо, с подробностями и статистикой. Про поражение мозга алкоголем, про просроченный кефир и напиток «Байкал», в которых содержание спирта больше, чем в легком пиве. Про то, что нельзя, имея определенные особенности организма, пить чуть-чуть. Можно либо быть алкоголиком, либо не пить совсем. Третьего в нашем случае не дано. Вариантов нет. Потом у каждого спросили, насколько его решение твердо и на какое время он хочет перестать пить – на год, на два, на пять. «Навсегда», – ответил я. Доктор удовлетворенно кивнул. Лицо у него было отечное, под глазами мешки… на собственном опыте, похоже, изучил проблему.

Потом сопровождающие вышли, доктор подходил к каждому и держал руку над головой, повторяя, как заклинание, и мы повторяли за ним: «Я больше не пью никогда, мой организм не принимает алкоголя».

Одна девица забилась в истерике, стала орать: «Не хочу, не буду, у меня скоро день рождения, хочу шампанского». Ее вывела ассистентка.

Гипноз не гипноз, но сеанс оказался действенным. От одного запаха алкоголя меня теперь мутит. Началась новая жизнь. С Анной.

Мы пятнадцать лет вместе. Я знаю каждую ее гримасу, каждую фразу. Могу «по ролям» воспроизвести диалог между нами – за себя и за нее. Когда я так делаю, она злится.

Мы перестали ссориться. При малейшем признаке ссоры просто молча расходимся по разным углам.

Я преуспел. Мы преуспели. Теперь есть дом, в котором можно разойтись по углам.

Есть нежность. Есть даже немного секса. Но нет желания. Оно было, держалось довольно долго, дольше, чем пресловутые три года. Теперь – почти нет. Что делать с этим? Да не знаю, спросите чего полегче.

«Тиндер», молодые глупые тела? Я брезглив. И ленив. Разве что поглядеть. Был один вялый и краткий роман, мне не то чтоб стыдно, а как-то неловко за него. Анна не узнала, хотя раз едва не спалила. Прекратил все это. Ни к чему.

Желание – это, кажется, не только про секс.

Местный лесок, по которому я прогуливаюсь с женой и собакой, вызывает в памяти пересеченную местность моей юности: кроссы по спортивному ориентированию, забеги индивидуальные и командные. У меня от природы «кенийский» бег, на меня специально приходили посмотреть – и тренеры, и девчонки. Спортивное ориентирование мне нравилось больше, чем просто забеги по стадиону. Дистанция десять километров, компас, карта, на ней отмечены десять контрольных пунктов. Все их надо найти, отметиться и прибежать быстрее других. В индивидуальном зачете я всегда был в призерах и по городу, и по области. В командном нужно было еще девчонок тянуть, они быстро выдыхались, и мы их на себе тащили, как овец, на загривке, поперек плеч.

С утра такой вот забег, вечером концерт самодеятельности. Между ними – портвешок для бодрости. У нынешних двадцатилетних нет столько здоровья. Да и у меня нынешнего его нет.

Чиновники нас перекупали друг у друга – и по спорту, и по самодеятельности. Всем надо было на каких-нибудь соревнованиях, смотрах и конкурсах выглядеть молодцами.

Байдарки, походы, песни.

Мама никогда меня не ограничивала и не контролировала. Как-то, уже взрослым, я ее спросил:

– Ну а как вот ты отпускала меня на неделю на байдарках, например?

– Я тебе полностью доверяла.

– А что в школу я не ходил, ты знала?

– А ты не ходил в школу?! Мишечка, какой кошмар!

В трехлетнем возрасте я чуть не утонул, в пятилетнем прикусил себе язык, так, что зашивали, а может и пришивали – плохо помню, как чинили, шок был. В пятом и шестом классе я дико дрался в новой школе – один против всех. До седьмого сильно заикался. К седьмому классу заикание вылечили, жизнь понемногу начала налаживаться. Первой пошла легкая атлетика, потом – танцы и музыка. Сначала в школе, ну а потом и повсеместно. Я практически забросил школу класса с девятого: мы с Терёхой и Самохой вовсю выступали со своей группой на танцах, в ресторанах. Первый гонорар вышел по десятке на брата – бешеные деньги.

Военное училище казалось гарантом будущей стабильности, вплоть до пенсии. Спорт и самодеятельность были актуальны и там, так что в казармах я проводил гораздо меньше времени, чем мои сокурсники. На День Победы выступал на сцене на Дворцовой площади, а они стояли в оцеплении.

Я не мечтал стать артистом. Просто быть на сцене, петь, наслаждаясь свободой и красотой звука, – это был кайф. Преподавательница училищного клуба Серафима Львовна устроила мне прослушивание в консерватории. Мне сказали – давайте, ждем, только ноты выучите за лето, ну и сольфеджио подготовьте хоть как-то.

Профессиональный певец – это звучало так непонятно. Великим певцом я не стану. А абы каким? Да зачем? И еще сольфеджио какое-то… Я не пошел.

Женитьба, служба, служба на севера́х, экстрим – адреналина наелся, и не ради спорта, а ради выживания. Лесные пожары в тайге – в засуху девятнадцать точек возгорания одновременно. Ночевка в зимнем лесу в сломавшемся УАЗе с брезентовым верхом под завывания волков. Талоны на водку и хлеб. Сбор чертовой брусники – ведро можно было сменять на бутылку водки, а уже водку – на продукты. Пять лет без горячей воды. Ближе к девяностым глушили рыбу, продавали грузовиками. Всякими махинациями на излете советской эпохи заработал миллион рублей – купили машину и шубу жене: дефолт. Чуть было не продал китайцам лес за совсем уж серьезные деньги – сделка сорвалась: путч. Настоящий собственный бизнес, отнятый под дулом даже не пистолета, а целого калаша. Много-много директорских кресел и сумасшедших собственников. Дочь уже взрослая – настолько, что объявляет о том, что улетает в Америку. Навсегда. Завтра.

Интрижки. Развод.

Мама всегда рядом.

Вот и промелькнула жизнь – до встречи с Анной.

Анна – моя, я никогда ее не брошу и никому не отдам.

Хотя временами так хочется просто борща и просто секса, тоску наводят временами эти искания и умничанья. Ни о чем. Слишком она сложная бывает, со всеми своими образованиями и рассуждениями.

И хочется бросить все, не думать об Анне, взять гитару и отправиться в переход какой-нибудь, где акустика получше.

Есть время, есть аппаратура, есть группа соратников – таких же музыкантов-любителей, – есть даже студия, в которой можно записываться. Но нет молодости, нет шевелюры до плеч, рожа старая, да и голос уже не тот, и желания не те. Желания.

Подбираю, вспоминаю песню, которую мы с Терёхой сочинили в девятом классе. «Всё – обман, всё – нереальность… всё – как будто бы зеркальность…»

Анна

2010–2022 гг., Москва

Я плакала. Мне было жаль эту сильно пожилую женщину, совершенно мне не близкую и даже немного меня утомлявшую, мать Михаила, мою – как это? – свекровь, да. Она умерла от ковида, в больнице. Последние три недели даже по телефону связи с ней не было, она лежала под ИВЛ. Все больше смерть становится похожа на то, как она обустроена в романе «О дивный новый мир» – в специальном стерильном месте, в одиночестве. Только таблетку счастья не дают.

Совершенно неважно, какой она была для меня. Какой она была, когда была живой, – теперь это совершенно неважно.

У нее была правильная и нелегкая жизнь, которая только последние десять лет благодаря сыну, моему мужу, стала хорошей, счастливой. Она могла бы наслаждаться этой жизнью еще какое-то время. Но вместо этого провела полтора месяца в бесполезной борьбе, физических мучениях и унижениях от беспомощности, а теперь она умерла, и ее больше нет.

Общее место – жизнь и смерть едины, неотделимы одна от другой. Да нет. Инсайт: жизнь и смерть несовместимы. В первые дни наступило онемение, ушли на дно желания и ощущения – потому что смерть. Но я снова ем, сплю и смеюсь – потому что жизнь. Старая женщина остановилась, осталась в том дне, который закончился, больше не повторится и становится все дальше. А я купила елку, проголодалась, и у меня много работы.

Участвуя во всех «печальных хлопотах», как это принято называть, я предельно ясно понимала, как важно при жизни помнить, что ты однажды умрешь. Не вот это вот «жить так, как будто каждый день может стать последним», а очень просто: иметь, например, подготовленную одежду, чтобы, став телом, не оказаться в каких-то непонятных, чужих, казенных или только что купленных шмотках. Когда я стану телом, мне будет все равно. Но пока мне не все равно, я куплю себе специальные вещи и отложу их, как делали бабки в деревнях, в специальное место. Критерии выбора вещей для тела специфичны. Они должны быть натуральными, чтобы правильно гореть или гнить; закрытые, чтобы скрывать тело и его тайны; и не слишком тесные, потому что тело не может сделать усилия, чтобы протолкнуть руку в узкий рукав.

А еще вот это – «не в гроб же с собой возьмешь». И действительно, Кристина (агент-организатор похорон, так это называется) говорит: «Я эту кофточку, если не подойдет, положу в гроб, под одеялко». Не надо, не кладите мне кофточку в гроб. Ей там не место. Лучше у меня заранее будут вещи, которые точно подойдут моему телу.