Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 30)
– Ну что, Серёж, кого там новенького налепил?
– Закончил чудище лепить! Александр Александрович забрал обжечь, скоро должен вернуть, через две недели. А теперь аленький цветочек леплю ему, чудищу. Большой цветок хочу вылепить, много лепестков. И раскрашу подглазурной росписью. Успеть хочу.
То есть это он хочет успеть до того, как умрет. Слепить. Цветок. Судя по всему, из глины. Здесь многие хотят успеть – написать книгу, выучить ноты, встретить день рождения или просто – дожить до утра. И кто такой Александр Александрович?
В палате пять коек. Отец Владимир со всеми здоровается, Николашка ему вторит, я бубню на заднем плане. Здесь лежачие больные. В углу, рядом с бабулькой, которую едва видно из-под одеяла, сидит довольно нарядная женщина средних лет, держит за руку, что-то переспрашивает. Дочь? Нет, просто помогает тут бесплатно. У нее у самой ребенок умер от рака. Часто такие помогают, им это нужнее, чем больным. Здешняя главврач считает, что для обычного человека, особенно молодого, работать здесь не по силам. Это противоестественно. Профессионалы медики – врачи, медсестры – испытательный срок работают бесплатно, испытание проходит не столько профессиональное, сколько душевное. Считается, что три года – предел, потом куда-нибудь в роддом, где всё про жизнь, про радость – ну, в идеале… Тоже, конечно, всякое бывает, однако уже есть с чем сравнить. Но многие работают подолгу, по многу лет, всю жизнь – как сама главврач, например. Они принимают людей, которые сначала без памяти от боли, в рвоте и язвах, потом – часто – веселы и почти бодры, но часто по-прежнему худы, некрасивы и злы, хотя больше не страдают. Почти… Пойдя хоть немного на поправку, они возвращаются к жизни. Так устроен человек: пока мы живы, нам кажется, что это навсегда. Даже на самом краю. Потом они перестают вставать с постели, а потом уходят, и кровать пустеет. Не работа. Таинство. Врачи – проводники: от боли и отчаяния – в мир и покой.
Женщина приносит таз с водой, собирается, похоже, помыть-обтереть старушку. Помочь, что ли? Пока отец Владимир готовится к исполнению своей миссии в другом углу, я подхожу к койке старушки, подхватываю одеяло, придерживаю сухое желтое тело в казенной рубахе, задранный подол, женщина-доброволец протирает бумажную кожу – складки, морщины, пятна, посередине спины, чуть правее, большая бородавка с длинным волосом. Бабулька что-то говорит, скорее лепечет, голос тонкий у нее, почти неслышный.
– Она что-то хочет?
– Нет, она практически в отключке, о чем-то своем все время.
Пока нарядная приводит свою подопечную в порядок, я отправляюсь вылить воду из таза. И чуть не роняю его посреди коридора. Душераздирающий вопль. Какого я никогда не слышала. Еще и еще.
– Новенькую бабушку привезли, боли у нее и пролежни. – Сестра спешит озабоченно мимо меня по коридору.
Адские боли, наркотические обезболивающие. Примечательно, что здешние больные не становятся наркоманами, не страдают галлюцинациями. В их организмах «вещества» выполняют совсем другую задачу. От боли люди хотят умереть и просят убить себя. Избавившись от боли, вспоминают о надеждах, ждут чуда и просят, чтобы их вылечили. Ведь мне больше не больно, может, вообще пронесет? А может, ошиблись? А может?.. Если на медицинской карте красная полоса, человек
Я возвращаюсь в палату, отец Владимир все еще у постели старика в дальнем углу. Дверь приоткрыта, и я вижу в коридоре высокого человека, без халата, длинные волосы, бородка, он шествует, неся на небольшом подносе глиняную фигурку, придерживая ее одной рукой. За спиной у человека рюкзак, из которого нетерпеливо выглядывает чей-то плюшевый нос и торчит тряпочная девичья голова с огромными нарисованными глазами. Наверное, это тот самый Александр Александрович, с которым Серёжа слепил глиняное чудовище, а теперь будет лепить аленький цветочек. Сказочник?
Исповедь и причастие тем временем подходят к концу. Отец Владимир уже накрыл голову старика своим зеленым золоченым «шарфом» – епитрахиль это называется, вспомнила, – и теперь этот жест показался мне наполненным смыслом и значением. Как будто защищал исповедавшегося, закрывая его от всего мира. Старик причастился и лег в подушку, закрыв глаза. Тихо-тихо. «Да жив ли он?» – подумалось мне при виде неподвижного рубленого профиля довольно грубого лица. Легкий пух на черепе, глаза, затянутые веками.
Это место не для меня. Я бы так не смогла. Я не смогла бы умирать так медленно и спокойно. И не смогла бы жить с болезнью, благодарить за каждый прожитый день, засыпать, не зная, проснешься ли. Не смогла бы жить с болью, равно как не смогла бы принять боль и не биться лбом в стену, не пытаясь спастись, что-то предпринять. Не смогла бы видеть себя желтую, кривую, кореженную. И не смогла бы смотреть на других, помогать им, прикасаясь, глядя в глаза, улыбаться, говорить, зная, что им недолго осталось и ничего нельзя сделать.
Я больше сюда не приду.
Осенью я переехала назад, в родительскую квартиру. Это садово-церковное лето стало целой жизнью, как будто поиски и попытки предыдущих трех с хвостиком десятилетий – хорошо, двух с хвостиком, если первые десять лет мы признаем условно безоблачными, – казались не просто далекими, а вроде и не бывшими вовсе, крайне несущественными. Как надломленный и вновь обретенный позвоночник в свое время дал мне железное чувство присутствия в этом мире, так лето, проведенное внутри церковной ограды, множеством тонких корешков, по которым побежали соки и силы, связало меня с потоком жизни. Этим теплым летом я была дитя, окруженное молчаливой, но совершенно надежной заботой. Скромные труды в безусловном расписании дней подарили мне бесстрашие, запустили щемящее, тихое, точное знание того, что жизнь продолжится, несмотря на смерть и умирание, смирение, горечь и неизвестность. Я узнала о тихих радостях, для которых так мало нужно и которым ничто не способно помешать. Кроме холода.
Понятно было, что надо съезжать от родителей и вообще, как говорится, «что-то менять». Работа нашлась там, где ее совсем не пришло бы в голову искать. В клубе «Третий глаз». Начинался расцвет эпохи корпоративных мероприятий и гламура, появились слова «ивент», «площадка»,
Нонна
2001–2021 гг., Москва
Издательство, в которое я устроилась после окончания педа, развалилось – да вашу же мать! Все на свете летело в тартарары. Садясь в кресло редактора, я считала, что это временно, не пройдет и полугода, как я уже в качестве автора – никаких псевдонимов, писательница Нонна Скудова и никак иначе – приду сюда же, встану с другой стороны барьера. Полгода прошло, и год, и два, и десять. А я все сижу на том же стуле. Да что я, пенек, что ли?! Черепаха Тортила. Начатые и незаконченные тексты засунула куда подальше, мать с ее: «Ну что ж, и когда ты станешь знаменитой писательницей? Может, сначала на всякий случай замуж выйдешь? Я что-то, правда, очереди из женихов не вижу», – научилась посылать.
Моих талантов хватило на то, чтобы, одна из немногих, я быстро нашла другую работу. Снова в издательстве, снова редактором. Да уж! Разве где-то еще нужны энциклопедические гуманитарные знания и безупречное литературное чутье? Все та же шарманка. Мы издавали и учебники, и какую-то современную ересь из серии «Как перестать нервничать и начать жить», и современную художественную литературу. Я оказалась как раз в отделе современной художественной прозы. Собственно, отдел состоял из нас двоих с Оксаной, хрестоматийной старой девой неопределенного возраста, с серым пучком и опущенными уголками рта. Ее вид вечно портил мне настроение, наводил на мысли, что, мол, вот такое будущее ждет и меня. Сидели мы друг напротив друга, так что с настроением у меня постоянно было очень не очень. Я спрашивала себя: «Почему? Ну почему?! Если уж столько лет не хватало смелости уволиться самой, почему я хотя бы при закрытии того, первого, издательства не воспользовалась тем, что волею судеб оказалась на свободе? По-че-му?! Нет чтобы послать всех лесом, сесть на хлеб и воду, обратиться к творчеству! Приступить наконец к писательству, ради которого я рождена! Нет! Я приложила максимум усилий, чтобы как можно быстрее найти новое ярмо и скорее сунуть туда шею». Сама себе я отвечала: «Боже ж мой, нужно же быть реалисткой! Если бы я не могла не писать, я бы писала при любых условиях. А раз я столько лет этого не делала, значит, это была детская иллюзия и пора о ней забыть». Даже наедине с собой я не признавалась в том, что мне и представить страшно, что сказала и сделала бы мама, сообщи я ей, что не собираюсь искать новую работу. Узнав, что издательство закрылось и я оказалась на улице, она, конечно же, выдала свое любимое: «Кто бы мог подумать!» – хотя контора наша работала без малого лет пятнадцать и никто действительно не мог подумать и не думал, что она может вот так скоропостижно скончаться. Потом мама сказала: «Ну конечно, разве ты могла выбрать другое место, а не то, которое развалилось. Невезучая ты моя». Хотя я уж точно ничего не выбирала, оно само подвернулось. А потом: «Ну что ж, надеюсь, ты быстро найдешь другую такую же работу, ведь должны же они учесть твое образование и опыт». При этих словах у меня возник в голове темный угол в ее спальне, в котором я провела половину детства, отбывая разнообразные наказания. И я промолчала.