Екатерина Бунькова – Комплекс андрогина (страница 2)
Вот когда в коридорах так пусто и тихо, я начинаю даже любить нашу академию: тихое гудение старых ламп, пружинящий пластик под ногами, кое-где оторванный и заботливо привинченный обратно. Обшарпанные стены, смешные плакаты – все такое старое, родное. Но задерживаться здесь не стоит: скоро перемена, а мне не хотелось бы встретить еще одного «воздыхателя». Заглядываю в столовую, по-быстрому перехватываю обед, пока здесь пусто. Да, сегодня же пятница! Нужно сходить к старику Рихарду, узнать, как он там и не нужно ли чем помочь.
Рихард – мой «дедушка». Его назначил мне комитет по заботе о несовершеннолетних как старшего товарища. Эту систему создали тридцать лет назад, когда появились на свет первые клоны: их было немного, и никаких школ и яслей, конечно же, тогда еще не было. Несколько людей в возрасте, которые еще помнили, что такое семья, взяли на себя заботу о малышах. Когда дети выросли, а их «приемные родители» постарели, то забота понадобилась уже пожилым людям. Конечно, со временем сформировалась неплохая система образования, но и по сей день к каждому ребенку приставлен свой «дедушка», чтобы молодое поколение гармоничнее развивалось, а пожилым людям обеспечивались забота и внимание.
Рихард довольно стар: ему 86 лет, и свои детство и молодость он провел на Земле. Я люблю бывать у него, хотя в каюте довольно неприятно пахнет: Рихард страдает от саркомы и с большим трудом обслуживает себя. Два раза в день его навещает медбрат, помогает ему ходить в туалет и мыться, меняет простыни, но этого все равно недостаточно. Хирург давно вырезал Рихарду опухоль, а потом у деда случился рецидив, и теперь он почти не встает.
- Привет, - говорю ему, заходя в каюту. Сигналка пиликает приветствием, словив позывной от моего вотча.
- О, Элис, - Рихард разлепляет пересохшие губы и с трудом улыбается мне. – Рад тебя видеть. Как хорошо, что ты здесь. Я тут собрал пару вещей – хотел тебе подарить на совершеннолетие. Загляни в коробку на столе.
- Дед, ты опять ходил по комнате один? Врач же запретил тебе! – сурово смотрю на старика. Потом подхожу к столу и заглядываю в пластиковый ящик для документов: там лежит что-то большое, массивное.
- Часы, - радостно растягивает в улыбке треснувшие губы мой «дедушка» и пытается приподняться на локте. Торопливо помогаю ему, подставляя еще одну подушку. Дед одобрительно кивает и делает мне знак отойти: он знает, что от него неприятно пахнет, и старается не подпускать меня к себе. Прокашлявшись, Рихард продолжает хриплым баритоном:
- Это мне от матери досталось. Они без батареек, механические. Один раз заведешь – всю неделю работают. Правда, пружина ослабла, так что приходится все время подводить. Но это же не главное, верно?
Я осторожно осматриваю антикварную вещь: деревянный корпус, стекло и металл, римские цифры по кругу и затейливая форма стрелок. Выпущены, похоже, еще в двадцатом веке. Настоящее сокровище.
- Слушай, дед, они же бешеных денег стоят, - отодвигаю от себя часы. – Нельзя такими вещами бросаться.
- Ты бери, бери. Я не бросаюсь, а дарю кому надо. Там еще альбом мой семейный лежит. Его тоже себе забери. Там… жена моя, дочка…
Старик отворачивается к стенке. Делаю вид, что разглядываю фотографии, хотя дед сто раз их мне показывал. Рихард не любит, когда люди видят его эмоции. Он военный до кончиков стриженых под машинку волос, и не позволяет себе слабостей.
- Я тебе еще денег немного перевел, - наконец, говорит он, справившись с собой, но все еще не поворачиваясь. – Не наших условных, а нормальных, ковчежных. Ты их не трать попусту…
- Дед, ты что, с ума сошел? – перебиваю его, подходя ближе, но Рихард останавливает меня, выставив руку вперед. Резкое движение вызывает у него сильный кашель. Он с трудом справляется с ним, морщась и прикрывая глаза.
- Еще поучи меня! – грозит мне Рихард, обретя, наконец, способность говорить. Когда он так сводит брови, спорить с ним бесполезно. Сажусь за стол. Сейчас мне будут читать поучительную лекцию. Но Рихард вдруг умолкает и спрашивает:
- Когда тебе восемнадцать-то будет?
- В воскресенье.
- Угу, - кивает. – И куда пойдешь? На работу или дальше учиться?
- Поступать буду в высшую школу.
- Хорошо, - снова кивает он. – Нечего соображалку на всякую ерунду тратить.
Рихард – бета. Но не клон, а образец: его генетический материал давно уже многократно репродуцирован, в том числе и в виде «улучшенных» версий, без предрасположенности к раку. Беты отличаются высоким уровнем IQ, почему он и стал моим воспитателем. Не представляю, о чем можно разговаривать с качками-альфами, коих на базе большинство. Да вообще, почти все жители базы – альфы и беты, людей из серий от гаммы до тау довольно мало, а после тау серий нет совсем: как-то так получилось, что люди-образцы, изначально имевшиеся на базе, были в основном тупыми культуристами, и серия альфа – самая разнообразная. Интеллектуалов-бет намного меньше. Дальше следуют люди со склонностями к музыке, рисованию, воспитанию детей и прочими полезными, но редкими задатками. Тау – самая малочисленная серия. Нас всего три версии: тау-1, тау-2 и тау-3. Чем меньше номер, тем ярче выражен основной признак серии. Мой признак – женственность.
- Слушай, Рихард, - спрашиваю его, поняв, что старик о чем-то задумался, - а что будет, когда мне восемнадцать исполнится? То есть… они начнут меня лапать?
- Нет, ну что ты, - успокоил меня дед. – Просто будут виться вокруг тебя постоянно и надоедать своим вниманием. Цветы будут дарить, сладости. А если и будет кто лапать – вызывай охрану и смело на них жалуйся – ты тау, тебе можно.
- А если меня охрана будет лапать?
- Ну, - старик задумался. – А друзей у тебя нет, что ли?
Пожимаю плечами. Старик вздыхает и продолжает:
- Тогда старайся быть всегда в толпе. Знаю, что ты этого не любишь, но в толпе никто не посмеет тебя тронуть, потому что другие претенденты всегда захотят блеснуть перед тобой своей доблестью и защитить тебя.
- Ну да. А потом попросят отплатить за спасение лаской, - фыркаю.
- Пусть просят сколько угодно – их же никто не звал на помощь. А если и позовешь, поцелуя в щечку на виду у всех и обворожительной улыбки будет вполне достаточно.
Теперь тяжко вздыхаю я. Вряд ли дед по-настоящему понимает, каково это: быть тау. Он-то самый обычный человек, нормальный мужчина. На него даже моя внешность не действует: может, дело в возрасте, а может в том, что он все еще любит свою жену. Так что не буду зря спорить.
Рассматриваю фотографии, развешанные по стенам, вырезки из старых, еще бумажных журналов: повсюду земные пейзажи, города, леса, реки. Дед очень скучает по Земле, и думает, что я чувствую то же самое. Нет, мне, конечно, интересно, что там, внизу, но не более того. И иногда я чувствую стыд, что не разделяю его любви к планете. Моя родина – база «Либерти». Разумеется, как и все здесь, я мечтаю попасть на один из Ковчегов, но Земля меня не привлекает. Впрочем, если бы можно было слетать туда на выходные с друзьями… Мда. С друзьями: Яном, Яном и еще раз Яном. Ах да, еще Яна забыли! Все остальные уже давно перешли из статуса реальных друзей в статус потенциальных ухажеров.
- Чего вздыхаешь? – спрашивает Рихард.
- Я не хочу, - честно говорю ему. – Мне не нравится быть тау.
- Опять за старое, - закатывает глаза дед и откидывается на подушку.
- Да знаю я, - зло сжимаю челюсти так, что гуляют желваки. – Но это мерзко. И все они мерзкие. Если б на тебя так смотрели, ты бы говорил совсем иначе. Мне сегодня Алекс шею вылизывал и за задницу трогал. Знаешь, как противно?
- Нет, не знаю, - честно говорит Рихард. – Но все же… Не осуждай людей за то, что им нравится. Нашу брезгливость и границу между прекрасным и омерзительным определяет наше воспитание. А истины и объективных значений в этом вопросе попросту нет. Вот тебе кажется, что это неправильно, когда генетик-социолог еще до твоей закладки в инкубатор решил, что ты будешь объектом вожделения. А все остальные считают, что ты – произведение искусства, восхищаются тобой и мечтают прикоснуться. Некоторые не отказались бы оказаться на твоем месте.
- Очень немногие, - уточняю я. – А остальные хотят меня трахнуть. Нет. ВСЕ хотят меня трахнуть. Они видят во мне только это тело, дед!
Дергаю себя за волосы, чтобы он увидел, наконец, с кем разговаривает: с самой лучшей версией тау!
- Так найди тех, кто разглядит душу, - парирует дед и уточняет: - Нет. Найди тех, кто сможет увидеть красоту и души, и тела. Это называется гармония.
- Это называется «красивая ложь». Я подстилка, Рихард. Я – хренова высококлассная подстилка. И либо я с этим смирюсь и буду проводить дни и ночи на четвереньках, подставив задницу моему благодетелю, либо так до конца жизни и буду прозябать на низкосортной работе и отбиваться от похотливых орангутангов.
Рихард тихо смеется и заходится кашлем.
- В тебе говорят страх неизвестности и юношеский максимализм, - заявляет он мне. – Успокойся. Просто не глупи, и все будет хорошо. А сейчас, почитай мне, пожалуйста. Я устал.
Я беру с полки последний том «Войны и мира» Л.Н. Толстого, открываю его по закладке и начинаю читать. Рихард слушает, закрыв глаза и сипло дышит, время от времени заходясь кашлем. Старинные часы приятно тикают, бумажные страницы шуршат и пахнут чем-то непонятным, но очень теплым и будто бы знакомым. Прочитав пару десятков страниц, я натыкаюсь на высушенный лист полуистлевшего растения.