Екатерина Боровикова – Новая эпоха (страница 24)
— А кто это с вами?
— Новенькая. Моя будущая коллега.
— Новенькая, покажи пропуск!
Кривицкая вытащила жёлтый пластик, гадая, для чего он вообще.
— Жёлтый? Прекрасно.
В воротах что-то загромыхало, а в беседу вмешался ещё один голос, более молодой:
— Ты бы зашла к бате. А то обижается.
— Глеб, устала очень, правда. Но ты передай, что я обязательно заеду в ближайшие дни.
— Да погодите вы! Новенькую-то куда размещать?
— Дядь Володя, как и всех, конечно, но только на две недели. Потом ко мне. И сделайте пометку на пропуске о свободном перемещении. На всякий случай.
С той стороны забора помолчали, потом голос недовольно пробурчал:
— Лады. Но только под твою ответственность, Викторовна. Глеб, иди, открой.
Тихий щелчок возвестил о выключении микрофона.
— Я заеду завтра, после обеда. Обсудим твоё обучение, и вообще, стратегию на ближайшие месяцы, — сказала Марина.
— А ты куда?
— Домой. Я не живу в деревне. Вон там, видишь, тонкая колея в траве? Это к моему дому дорога.
— Ты что, просто так, в лесу, одна?! — Поразилась Соня.
— Можно и так сказать. Правда, не совсем в лесу. Часть моего дома в Вырае находится. Ладно, хватит. Всё узнаешь позже, обязательно, — перебила сама себя Сычкова, увидев, как открываются ворота. — До завтра, Хромушка, удачи на новом месте.
Коваля и его подопечную встретил невысокий симпатичный парень с автоматом за плечами. Он был моложе Софьи на пару лет, совсем юноша, и оказался очень похож на Марину.
— Приветствую, — сказал он и улыбнулся. Сходство с сестрой уменьшилось, зато вдруг проявились насмешливые искорки в глазах, точь-в-точь как те, что всегда плясали в глазах у Вячеслава. Любой понял бы — двое мужчин связаны родственными, хотя, возможно, и дальними, узами.
— Девушка, здравствуйте. Добро пожаловать. — Человек лет пятидесяти, показавшись из домика у ворот, произнёс приветствие ворчливым тоном. — Предъявите пропуск.
Соня молча протянула кусок пластика.
— Дядя Володя, давайте я всё оформлю. — Серьёзно сказал парнишка.
— Иди ты, Глебка! — Ни с того ни с сего взвился мужчина и ушёл в домик.
— Не обращайте внимания, барышня. — Улыбнулся Глеб. — Дядя Вова просто до сих пор не очень хорошо обращается с техникой, но всё сделает, как надо. Хоть и медленно.
— Пацан, я всё слышу! — Рявкнул дядя Вова из здания.
Оказалось, забор скрывал от посторонних взглядов огромный двор, а точнее, круглую, поросшую низкой травой поляну. Напротив ворот, через которые вошли путешественники, имелись другие, не такие внушительные.
Во дворе, кроме домика охранника, располагалось ещё несколько построек: длинный одноэтажный дом, избушка с маленькими окнами, летняя кухня, колодец и вольер для собак, обитатели которого, здоровые беспородные псы, пристально наблюдали за людьми. Возле избушки стояла большая деревянная табличка с надписью на нескольких языках: «баня», «лазня», «bath», «banyo», и «風呂». Кроме того, имелся рисунок — схематический человечек под струёй воды. Над дверью длинного дома тоже висело пояснение, правда, неведомые полиглоты здесь не стали ничего усложнять, ограничившись картинкой — кровать, подушка, вилка и ложка. В противоположном углу от этого «жилого комплекса» скромно стоял сельский туалет, также обозначенный говорящим рисунком.
— Ладно, Сонец. Глеб тебя проводит, а я домой. Устал, да и мать волнуется.
— Не то слово, Славка. Тётя Галя грозилась тебя водяному продать, если живой явишься, — вмешался паренёк.
Коваль, услышав о материнских угрозах, лишь хмыкнул.
— Но как же… — Кривицкая вдруг почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Совершенно неожиданно люди, совершившие переворот в её судьбе, разбежались.
— Не волнуйся, Хромушка. Мы ещё стопиццот раз встретимся. — Славка неловко обнял девушку, пожал руку Глебу, пересёк двор и исчез за дальними воротами.
Дядя Володя вышел из домика и протянул жёлтый, теперь перфорированный, прямоугольник:
— Держите, мамзель. Первое время пропуск с собой везде носите, пока не освоитесь и не примелькаетесь.
— Дядь Вов, вы там звякните Бусловой, что мы идём.
— Не учи отца детей делать.
Глеб Сычков заскочил в домик охраны и сразу же вышел, пристраивая за плечами небольшой арбалет.
— Пойдём, нам туда. И давай свою корзинку, помогу нести.
Покинули двор через те же ворота, что и Коваль. Хромушка почему-то думала, что там деревня, но ошиблась. От ворот бежали две дороги. Одна, асфальтированная, вела прямо, а другая — узенькая, поросшая травой, налево. Глеб свернул на вторую, Софья поплелась за ним. Здесь не было деревьев, и девушка вертела головой, пытаясь увидеть как можно больше.
Сначала шли молча. Кривицкую раздирали противоречивые чувства — страх неизвестности, зависть к пока непонятному, но вполне ощутимому различию уровней жизни здесь и там, в Роднике. И в то же время душу переполнял восторг от зрелища.
Прямая, асфальтированная дорога вела к большому селу, которое отсюда казалось игрушечным. Дома утопали в зелени. Невдалеке от села поблескивала водная гладь — то ли река, то ли озеро, на берегу виднелась небольшая рощица. У самого горизонта синела полоска леса. В какой-то миг она скрылась за лиловой пеленой, а затем вновь появилась. Рощица проделала то же самое.
Дорога, по которой топали Глеб и Софья, шла под небольшим уклоном вверх, и рассмотреть, куда она ведёт, не было возможности. А окружающий луг радовал буйством красок, запахов и щебетом птиц.
Под самыми носами путников дорогу перебежало семейство куропаток. Парнишка схватился за арбалет, но не успел — трава укрыла пернатых.
Видно, Глебу надоело корчить из себя серьёзного провожатого, потому что он прервал тишину:
— Красивое прозвище. Хоть и странное.
— Спасибо.
— Наша лекарка, Татьяна Петровна, может помочь. Она с таким одной левой справляется.
Кривицкая не поверила своим ушам. Неужели здесь есть кто-то, кто может избавить от хромоты?
— Она, как Марина, колдунья?
— Нет. Обычный фельдшер. Правда, так её давно никто не называет, потому что она ещё и знахарка по совместительству. А ты откуда? Впрочем, неважно. Вижу, что из какой-то дыры.
— С чего ты взял? — Софье стало обидно за родные места.
Парень не ответил, лишь грустно хмыкнул.
«Конечно, сам-то вон, мускулистый, кожа чистая — видно, что питаешься хорошо. И одежда — джинсы, кроссовки, майка в хорошем состоянии, не рваньё. А я что — лысая, грязная, в перешитой сто раз юбке и в вязаных из тряпок лаптях».
Вслух же девушка лишь сказала:
— Да, у нас тяжело выжить.
— Ты не думай, я же ничего такого! — Вдруг горячо заявил Глеб. — Сейчас везде плохо. Но ты поживёшь у нас, наберёшься опыта, у Маринки подучишься, а потом, если захочешь, вернёшься домой с идеями и возможностями. И будет у вас всё отлично. Это ведь здорово, когда люди не выживают, а живут.
— А почему карточка жёлтая? — Задала мучивший вопрос Софья, решив сменить неприятную тему.
— Всё просто. Есть зелёные, жёлтые и красные. Зелёные выдаём «своим» — тем, кто уже не в первый раз в гостях, либо нашим, ушедшим на ПМЖ в другие места. Хотя, на мой взгляд, в зелёных вообще надобности нет. Но Семашко любит бюрократию разводить.
— А жёлтые?
— Ты можешь свободно перемещаться по местности. Но под наблюдением. И это даже больше для твоей безопасности, чем от недоверия — баба-Яга жёлтые карточки кому попало не выдаёт. Просто по незнанию можешь вляпаться куда-нибудь. У нас тут не библиотека, знаешь ли.
Словно в подтверждение его слов, где-то в траве рядом с дорогой раздался детский плач. Хромушка вздрогнула, а Глеб нахмурился и пробормотал:
— Надо же, рядом с гостевым двором. Совсем обнаглели.
Вместо того чтобы проигнорировать неуместные в поле детские слёзы, парень опустился на колени и зашарил руками по обочине. Развёл высокую траву, и Соня увидела малыша. Он плакал так жалобно, с такой безнадёгой, что сердце защемило от жалости.
Ребёнок лежал прямо на земле. Распухший памперс — единственное, что имелось из одежды. Чёрные курчавые волосы, удивительно длинные для младенца, слиплись от пота.