Екатерина Борисова – Преданная истинная черного дракона (страница 57)

Малец затихает в моей руке. Только молча размазывает слёзы по щекам.

— Я чувствую её страх, — рычу в ответ. — Её боль и отчаянье! Я знаю, что её здесь нет! ГДЕ ОНА?!

— Убирайтесь! — рявкает рыжая, сжимая в кулачке какой-то амулет. Скорее всего защиты.

Наивная. От разъярённого дракона ей не поможет никакая игрушка!

Хотя...

Дракон внутри отчаянно воет, учуяв что-то родное рядом.

Я сажаю мальца на стол и бросаюсь к рыжей.

Не знаю, что она видит на моём перекошенном лице, но испуганно пищит и отступает, выставив перед собой защитный амулет.

Я подлетаю к ней молниеносно, хватаю судорожно сжатую ладонь и разжимаю.

На мою огромную частично трансформированную ладонь падает небольшой сияющий кристалл. Он мягко светится изнутри тёплой магией.

«Идалин! Моя!» — урчит внутри дракон.

Сжимаю кристалл в руке, впитывая магию своей истинной.

Кулон настроен на защиту владельца, но не тронул меня. А это значит, что дед прав. Наша связь крепнет с каждой минутой. Не знаю, чувствует ли меня Идалин, но я просто с ума схожу от её эмоций.

— Не может быть, — шепчет рыжая.

— Где Идалин? — повторяю спокойнее, но не менее настойчиво.

— Вам ли не знать?! — яростно взвивается нахалка. — Спросите лучше у своего прихлебателя Кречета! Сколько вы ему пообещали за то, чтобы вытащить отсюда Лиану?

Я удивлённо моргаю. Кречет? О ком она?

Ах да, пузатый коротышка, важно величающий себя лордом публиканом. Низший чин в иерархии взимателей податей, мнящий себя великим творителем местных судеб.

Да, он что-то торопливо шептал мне о своём желании помочь, выманить Идалин или...

Но его гаденькая душонка вызвала отвращение у моего дракона. Я не работаю с теми, кому не доверяю.

— Что он сделал? — клыки стремительно удлиняются.

— Не он. Его дочурка чуть не умерла, решив подставить Лиану!

— Где она?

— Одна в больнице, а вторая... — девушка шумно всхлипывает. — Лиана в тюрьме. Утром её забрали императорские сыскари.

Дальше мне всё становится понятно.

Забрали, затолкали в казённую перевозку, без вещей и еды и понесли в буран над пропастью.

ТВАРИ!

Выскакиваю на улицу, получив порцию острых льдинок в лицо. На бегу к обрыву оборачиваюсь и срываюсь вниз, чтобы уже в полёте расправить огромные чёрные крылья.

МОЯ! НИКОМУ НЕ ОТДАМ! НЕ ПОЗВОЛЮ ПРИЧИНИТЬ БОЛЬ!

Сознание заполняет ярость дракона и страх.

Страх не успеть. Страх, что моя сила и скорость окажутся недостаточными. Эта мысль — как острый коготь, царапает душу.

С каждым взмахом крыльев, с каждым ударом сердца, я чувствую, как время ускользает, а страх Идалин растёт, пока в какой-то момент не взрывается яркой вспышкой отчаянья.

А дальше только тишина... болезненная и пустая.

Я больше не чувствую Идалин, не чувствую её страха, не чувствую отголосков её эмоций, словно она...

НЕТ! — ревёт дракон и пикирует на главную площадь жалкого городишки.

Оборачиваясь на ходу, напоследок сбивая хвостом уродливую статую на площади. Не забочусь, как выгляжу.

Раскидываю руками конвой, что стоит у входа в участок, влетаю прямо в кабинет начальника полиции и реву.

— Где моя истинная?! Где арестованная Идалин Арсгольд?

Седовласый мужчина при виде меня хмурится. Сжимает огромные кулаки, но всё-таки делает знак влетевшей охране оставить нас.

— Я полагаю, вы князь Александр Веленгард? — щурится он и сжимает тонкие губы. — У меня для вас плохая новость. Идалин Арсгольд пыталась сбежать во время конвоирования. Не знаю, на что она рассчитывала, вскрывая дверцу перевозки, но... она разбилась насмерть, упав в пропасть.

Глава 65. Полёт

Леденящий душу ужас проникает под тонкое шерстяное платье.

Пуховый платок не спасает от пронизывающего ветра и паники, что заполняет моё сознание.

Никакие уговоры, что я невиновна и сыщики во всём разберутся, не помогают.

К сожалению, я прекрасно знаю, что прав тот, кто больше, важнее, богаче.

В моём случае, — голос Кречета будет звучать громче, его боль безутешного отца будет отдаваться в сердцах его сограждан. А я всего лишь останусь обманщицей, беглянкой, от которой неизвестно чего можно ожидать. Преступницей!

Будь у меня поддержка семьи, я могла бы нанять адвоката и попробовать оправдаться. Но барон Арсгольд отвернулся от меня, продал и умыл руки.

От матери я уже давно ничего не жду. Я никогда не была ей нужна. Теперь я хотя бы понимаю почему. Каждый день во мне она видела свою постыдную слабость, свой просчёт или грех, напоминание о том, я её ошибка.

Я могла бы попросить помощи у князя, но... нет! Лучше смерть в темнице!

Я никогда не буду просить его! Потому что цена его помощи окажется неподъёмной: вечное заточение, жизнь для удовлетворения его потребностей и вечное одиночество...

В груди болезненно сжимается сердце.

Почему-то вспоминается мой первый бал. Нежно-голубое платье. Атласные перчатки. Витающий в воздухе аромат больших надежд и предчувствия чего-то важного.

Моё неловкое движение и ЕГО обжигающе горячие объятия. По коже запястья заструилось ласковое тепло, согрело мои озябшие плечи и кольнуло в самое сердце.

Тогда я увидела самые прекрасные на свете тёмные глаза с вертикальным росчерком зрачка. Услышала божественную музыку и влюбилась.

По-настоящему, неосторожно, полностью отдаваясь чувству к незнакомому МОНСТРУ.

Я больше не плачу. Я давно выплакала по нему все слёзы.

И я больше не та глупая девчонка, что мечтала о счастливой семье и любящем муже.

Теперь у меня другая судьба. Не самая завидная, скажу я вам.

В какой-то момент собственные мысли так захватывают меня, что я совершенно не замечаю, что пейзажа за решёткой меняется.

Вместо низины и равнины, на которой располагается провинциальный Стольбург, передо мной проносятся острые отвесные пики, разрывающие низко висящие тучи своими вершинами.

Где мы?

Я отвлеклась от дороги, но по времени перед нами уже должна была появиться долина. Пускай укутанная туманом или снежным вихрем. Но даже через него должны просвечиваться уютные огни небольшого города.

Но этого нет и в помине.

С каждым новым порывом ветра мне становится труднее дышать. Мы поднимаемся всё выше, поворачиваем к отвесным, непроходимым для человека скалам.

Паника внутри меня взрывается отчаяньем.