Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 34)

Иголки ревности вонзаются так глубоко, что я едва не шиплю от боли. Лера расплывается в удовлетворенной улыбке и, клацнув замком, раскрывает круглое зеркальце.

– Каша тоже в порядке, – с каменным лицом говорю я. – Если тебе вдруг интересно.

Лера поправляет прядь волос и захлопывает зеркальце. Клац!

– Неинтересно.

После репетиции я все-таки набираюсь смелости и опять звоню Оксане, но мне отвечают только длинные равнодушные гудки. Она не хочет говорить со мной? Но почему? Я, наверное, единственная в мире неудачница, которая умудрилась потерять подругу, едва ее обретя. Причем по совершенно непонятной причине.

Я захожу домой и с порога попадаю в теплые объятия ароматов. Пахнет домашним печеньем! Когда я была маленькой, мама часто пекла, но с рождением Ксю этой доброй традиции пришел конец. Зато появились новые классные традиции: например, слюнявые обнимашки в коридоре. Я сажусь на корточки и протягиваю руки, а Ксю радостно заползает мне на колени. От нее тоже пахнет уютом и песочным тестом. Вот бы она навсегда осталась такой…

Мама порхает на кухне, напевая очередной супер-пупер хит времен своей молодости. Что-то про седую ночь. Буйные кудри безжалостно укрощены заколкой и невидимками, а в ушах поблескивают золотые сережки с голубыми камушками. Кажется, новые, я таких не помню.

– Классные сережки, – бормочу я.

Мама оборачивается. Ее лицо светится, а руки едва ли не по локоть измазаны какой-то белой массой, похожей на взбитые сливки.

– Папа подарил! – говорит она, сияя широкой гордой улыбкой. И только после этого здоровается: – Привет.

Я заглядываю ей через плечо. Кухонный уголок выглядит так, словно кто-то пытался погасить пожар огнетушителем: стопки немытых тарелок и чашек, кастрюли, сковородка на плите и даже стена покрыты белыми брызгами. С тихим «чмок» капля крема срывается на пол, и мама смеется.

– Представляешь, миксер взбесился! Вот что случается, когда пытаешься сделать взбитые сливки сама вместо того, чтобы купить их в магазине.

Она снова заливается смехом, а я недоуменно приподнимаю брови. Кажется, у кого-то передоз эндорфинов. Это точно не алкоголь, мама его терпеть не может, а значит…

– Купили билеты и забронировали отель! – замирая от счастья, выдыхает она.

Так я и знала. Я выдавливаю из себя кислую улыбку, и мама, неправильно ее истолковав, поддразнивает:

– Что, уже жалеешь, что не едешь с нами?

Я шлепаюсь на стул и прислоняюсь щекой к прохладной поверхности стола. Столько всего случилось в последнее время, что я не то чтобы забыла о семейных проблемах, а, скорее, отодвинула их на задний план. Пф-ф-ф, «семейные проблемы»… Звучит так, словно мне уже сильно за тридцать, а мой муж – алкоголик!

Шум воды убаюкивает. Мама моет руки, приводит в порядок кухню, быстро орудуя ярко-зеленой губкой, и попутно вываливает на меня подробности поездки. Я слушаю вполуха, автоматически вычленяя из беззаботной болтовни важную информацию: «уезжаем девятого», «такой хороший отель», «Кипр», «ноябрь, конечно, не сезон, но…», «а вернемся двадцать третьего».

Я прислушиваюсь к себе. Ищу хоть какие-то признаки того, что буду скучать по ним или грустить, но чувствую лишь облегчение. Целых две недели одна…

– А теперь… – Мама делает многозначительную паузу и ставит передо мной чашку чая. Рядом как по волшебству появляется тарелка с горкой печенья. – Я хочу все про него знать, и тебе не отвертеться.

– Про кого? – невинно хлопая глазами, спрашиваю я.

– Вы целовались?

– Мама!

Я чувствую, как горячая краска заливает лицо, уши, шею… Спорим, у меня даже пальцы на ногах покраснели?

– Кажется, пора обсудить секс и контрацепцию, – тихо хихикает мама.

Я вскакиваю так резко, что стул ударяется о стену.

– Клянусь, еще хоть слово, и я с разбегу выпрыгну в окно!

Мама прячет лицо в ладонях, но по тому, как трясутся ее плечи, становится понятно, что она смеется.

– Ладно-ладно. Я прекрасно знаю, что вы в этом разбираетесь лучше нас. Одну только вещь скажу…

– Мам!

Она тянется, чтобы накрыть мою ладонь своей, но я быстро прячу руки под стол.

– Только одну, я обещаю. Только одну! А потом можешь съесть целых две тарелки печенья. Ты просто… – мама глубоко вздыхает, – не делай того, чего не хочешь сама. Что бы ни случилось, это должно быть не ради кого-то, а для тебя самой. Не из боязни отказать или обидеть, не из страха кем-то там не тем показаться, не потому, что хочет он, а для себя. И пожалуйста, с презервативом.

Я роняю голову и упираюсь лбом в сложенные крест-накрест руки. Лицо просто горит, а волосы, кажется, вот-вот начнут дымиться. И вместе с тем я чувствую странное облегчение оттого, что она сказала это вслух.

– Все, ешь свое печенье. И мое печенье. И все печенье мира.

Щеки у мамы розовеют. Наверное, ей тоже непросто говорить об этом, тем более с такой, как я. Я подцепляю пальцами печенюшку и разламываю пополам. От душистого теста поднимается пар. Может, печенью тоже неловко?

– Мам, а что, если… Что, если так поступают с кем-то другим. Скажем, с моей подругой, а не со мной. Что я должна делать тогда?

Мама наливает чашку чая и садится напротив. Ложечка, которой она размешивает сахар, тихо звякает.

– А как именно с ней поступают?

– Это неважно…

– Это важно. Одно дело – сорванный украдкой поцелуй. И совсем другое, если… В любом случае, тебе стоит для начала поговорить с ней, быть рядом. Искренне. Может, она недостаточно себя ценит? А этот ее парень…

– Он просто придурок!

– Это общепринятое мнение или твое собственное? – усмехается мама.

Я сердито пожимаю плечами. Что она вообще имеет в виду?

– Ну, меня вот в школе считали заносчивой из-за того, что я ни с кем не здоровалась. А у меня было просто ужасное зрение, минус семь. Я никого не видела, вот почему не здоровалась! Понимаешь, к чему я?

Я качаю головой, и мама вздыхает.

– Просто кто-то может оказаться совсем не таким, как ты думаешь. Глубже, интереснее, злее… Бывает по-разному, но чаще просто другим.

– Нет. Если кто-то выглядит как придурок, и ведет себя как придурок, скорее всего, он придурок и есть!

– Так, – мама решительно опускает свою чашку на стол. – Я думаю, в наш разговор нужно внести какую-то конкретику, а то твои эмоции меня сбивают с толку. Я к ним не привыкла. Что именно он пытался сделать с… твоей подругой?

Говорить или нет? Это чужой секрет, но мне так отчаянно нужен совет…

– Он пытался, кхм, склонить ее к сексу, хотя она к нему не готова.

– О-о-о…

– И еще, кажется, пытался ее изнасиловать, – брякаю я.

Мама молча разглядывает меня, а затем поднимает руку и сводит указательный и большой пальцы, оставляя между ними крошечный зазор.

– Примерно вот столько отделяет меня от по-настоящему жуткой истерики. Если ты говоришь о себе… Если ты попала в беду и с тобой случилось…

– Да нет же, я говорю не о себе!

– Тогда скажи своей подруге, чтобы она немедленно обратилась за помощью. Пусть поговорит со своей мамой. Или с психологом. А лучше пусть обратится в полицию, потому что попытка изнасилования – это уже преступление. Дети не должны…

– Мы не дети, – вяло огрызаюсь я.

– Даже взрослые женщины часто не знают, как им поступать в таких ситуациях, – твердо отрезает мама. – Твоя подруга обратилась куда-нибудь? Хочешь, я с ней поговорю?

– Нет. – Я качаю головой. – Она… ее родители знают. Все уже хорошо, честное слово. Выдыхай и… спасибо, мам.

Мама протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке или волосам, но, опомнившись, отдергивает:

– Извини. Ты же не любишь…

– Мне пора делать уроки. – Вскочив, я неловко выбираюсь из-за стола и сбегаю из кухни. Мамины слова беспорядочно скачут в голове. Мне хочется остаться одной и подумать, но вместо этого я застываю на пороге комнаты и, обернувшись, предлагаю:

– Хочешь… Давай я помогу тебе собрать вещи или типа того?

– Серьезно? Конечно!

Мама выглядит такой удивленной и радостной, что у меня сжимается сердце. Все-таки я ужасная дочь. Ужасная-ужасная-ужасная…