Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 18)
– Нет. Но я видела!
– Знаешь что… – Мама не договаривает. Вскакивает и раздраженно швыряет грязные комки туалетной бумаги в мусорное ведро. Она опирается на раковину, делает глубокий вдох и выдох.
– Прости, пожалуйста, – шепчу я, обнимая ее ноги.
Мне страшно. Я становлюсь удобной и послушной. И радуюсь, что мама в штанах. Мне не хочется к ней прикасаться.
Мы выходим из туалета. Мама говорит папе:
– Купишь сам? Нам лучше вернуться домой. А потом поедим вместе мороженого!
Папа хмуро кивает. Мама пытается взять меня за руку, но я испуганно прячу ее в карман. Раздвижные двери бесшумно открываются. Мы выходим на улицу. В ноздри ударяет запах бензина. Солнце ослепляет. Я прикрываю глаза ладонью. Слышу истошный крик. А в следующее мгновение…
БАХ!
Порыв ветра, ударивший сверху, бросает волосы в глаза. Я убираю их от лица и вижу его у своих ног. Того самого мужчину. Тело неестественно вывернуто, полы грязного плаща раскинуты, словно мятые крылья, а вокруг головы растекается красное.
– Ох, господи, – потрясенно шепчет мама. – Сашенька, не смотри! – Она закрывает мне глаза ладонью, но сквозь прорехи между пальцами видно все, вообще все.
– Вызовите скорую! – кричит женский голос. – Он спрыгнул с крыши! Боже мой, да тут же ребенок!
Мир вокруг заполняется хаосом голосов, но внутри меня пустота, тишина, оцепенение… и понимание.
Вот что там притаилось на дне. Вот что чернее черного.
Нежелание жить.
Я захожу домой, бросаю связку ключей на тумбочку и кое-как выбираюсь из куртки. Она кажется неподъемной, а тело – неповоротливым и больным. Я вспотела и чувствую себя мерзкой и липкой. Причем внутри даже больше, чем снаружи.
Стянув ботинки, плетусь на кухню. Наливаю в стакан воду прямо из-под крана и выпиваю ее большими глотками. А затем, с трудом переставляя ноги, добираюсь до своей комнаты и падаю на постель.
Мама заглядывает в приоткрытую дверь:
– Ты в порядке?
– Башка болит, – хриплю я. Сил нет даже на то, чтобы голову повернуть. – Закрой, пожалуйста, дверь.
– И тебе привет, – обиженно говорит мама, но дверь все-таки закрывает.
Мысли в голове тяжелые, как вагоны старинного поезда. Хочется спать, но сон не идет. Не могу перестать думать об Андрее. И вспоминать не могу перестать. Помню, ночью, после того случая, я проснулась от голосов. Мама и папа спорили. Я хотела выйти к ним и спросить, что случилось, но тело было таким же тяжелым, как сегодня. Поэтому я могла только лежать в темноте и слушать, как они ссорятся, срываясь с шепота на крик.
– Надо показать ее психологу.
– Она просто очень эмоциональная!
– Тогда тем более надо!
– Тише ты!
– Это ненормально. Здесь что-то не так, я чувствую. Слышала, что она говорила перед тем, как… как…
– Может, тот мужчина ей что-то сказал?
– Конечно, сказал! А какой другой вариант? Что она читает мысли?!
– А может…
– Ой, да что ты несешь!
– Почему ты на меня-то кричишь?
Наутро после того дня у меня поднялась температура, начался озноб и сильный жар. Я проболела три недели, лежала в больнице, металась в бреду. Когда я наконец поправилась, родители так и не решились поднять тему психолога. Может, боялись, что мне опять станет плохо. А может, потому, что я больше не заговаривала о цветах. Все снова как будто бы стало по-прежнему, но только не я. Я изменилась. Начала прятать руки в карманах, избегать прикосновений, сторониться людей. Словом, стала такой, как сейчас.
Колючкой.
Я прерывисто вздыхаю и понимаю, что опять плачу, прямо как тогда. Внутри все разбито, разболтано, расшатано. Я подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, как в детстве, и закрываю глаза. А потом проваливаюсь в пустоту.
Без мыслей.
Без чувств.
Без снов.
Я открываю глаза, и в голове лампочкой вспыхивает одно-единственное имя. Андрей. А после то, что я увидела у него внутри. И то, что это значит.
В горле пересохло, но из комнаты выходить не хочется. Я сажусь лицом к стене и вытаскиваю кнопку из картинки с китом. Под ней спрятан портрет Андрея.
Я чувствую странную робость, пока рассматриваю его. Глаза, брови, губы… Родинки на знакомом лице вдруг кажутся мне головоломкой. «Обведи по точкам» и узнаешь, что спрятано. Я так и делаю. Обвожу их пальцем, но все равно не понимаю, что делать. Как ему помочь?
Я утыкаюсь лбом в прохладную стену так, что наши глаза оказываются напротив. Закрываю глаза и касаюсь губами его губ, всего на мгновение. Клятва, скрепленная поцелуем…
– Саша, – громко зовет мамин голос.
Раздаются шаги. Они приближаются, и я отскакиваю от стены за секунду до того, как распахивается дверь.
– Я же просила стучаться!
Мама закатывает глаза и строит недовольную рожицу:
– Прошу прощения, миледи. Ужин подан. – Она приседает в шутливом реверансе и, не дождавшись моего ответа, исчезает из дверного проема.
Я приподнимаю уголки губ в слабой улыбке, но где-то на донышке души остается противный осадок. Почему родители всегда игнорируют просьбы стучаться? Или право на личное пространство, как алкоголь – только после восемнадцати?
На кухне что-то с грохотом падает. Судя по металлическому звону, крышка от кастрюли. Я морщусь, прячу портрет Андрея и осторожно, стараясь не потревожить голову, опускаю ноги на пол.
– Саша-а-а! – снова зовет мама.
– Да иду я, иду!
На кухне царит праздничное настроение. Мама поет какую-то древнюю песню а-ля «золотые хиты восьмидесятых», а папа пританцовывает с Ксю на руках и безбожно фальшиво ей подпевает. На столе так много вкусностей, что глаза разбегаются!
– Что празднуем? – хрипло спрашиваю я, втискиваясь в свой любимый угол.
Папины плечи напрягаются при звуке моего голоса, а мама обрывает свою арию на середине строки и радостно восклицает:
– Сюрприз!
Она раскладывает по тарелкам картофельное пюре и, забрав у папы Ксю, усаживает ее на детский стульчик. Затем садится напротив папы и берет его за руку, сплетая пальцы. Она сияет. Папа избегает моего взгляда. Впрочем, я тоже стараюсь на него не смотреть.
– Всем приятного аппетита, – говорит мама и тут же выпаливает: – Мы едем в отпуск!
Я замираю, не донеся ложку до рта. Что? Какой еще отпуск?
– В ноябре, сразу на две недели! Одна выпадает на твои каникулы, а вторую придется пропустить. Но ничего! Уверена, ты прекрасно нагонишь потом. Ты же у меня такая умница. И папа уже взял отпуск. Боже, я шесть лет нигде не была!
Она смеется и едва не хлопает в ладоши.
Папа молча ест, но, кажется, с трудом сдерживает улыбку.
– А со мной, я так понимаю, вы не удосужились ничего обсудить? – напряженно спрашиваю я.
Мама недоуменно пожимает плечами и накладывает себе салат. Она и в мою тарелку его добавляет. Как обычно, не спрашивая.
– Что тут обсуждать? Мы едем в отпуск, наконец-то отдохнем всей семьей. Тебе тоже море пойдет на пользу.
– Но у меня же могут быть свои планы, – начинаю закипать я.
Она и вправду не понимает!