Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 17)
– Я опоздал, да?
Его вопрос звучит скорее как утверждение. Словно он и не надеется на удачу. Я отрицательно качаю головой, а Андрей вытирает мокрый лоб о плечо и слабо улыбается. Почему мне кажется, что у него такой вид, будто он вот-вот расплачется?
– Саша, Андрей! – кричит Тор с первого ряда. – Давайте быстро на сцену, у нас всего пятнадцать минут, потом нужно будет освободить зал.
– Дамы вперед, – шепчет Андрей.
И мне ничего не остается, кроме как вернуться. Я поднимаюсь на сцену и судорожно сглатываю. Все слова перепутались в голове, в горле мгновенно пересохло.
– Можете начинать, Саша, – с улыбкой говорит Тор, и от его слов пружина внутри меня опять начинает скручиваться. Я киваю. Прячу руки в карманы толстовки, затем вытаскиваю их, прочищаю горло. Кто-то в зале тихо фыркает от смеха, и я сжимаюсь до состояния крошечного пикселя в картине Вселенной. Почему они смеются? Капля паники внутри меня отращивает ложноножки, как у амебы. Она захватывает новые территории, хищно нападает на остатки моей уверенности, подпитывает страх. Я затравленно оглядываюсь по сторонам. Нахожу Кашу, но он что-то быстро строчит в телефоне, не глядя на сцену. И тогда мой взгляд – почти против воли – натыкается на Андрея: «Помоги».
Одним движением плеча Андрей сбрасывает рюкзак и поднимается на сцену. Он становится рядом и начинает говорить:
Он замолкает и смотрит на меня, но я не могу начать говорить. Я потрясена. Все в зале потрясены и смотрят только на него, потому что он переменился мгновенно. Стал старше? Нет, дело не в этом. Просто с того момента, как он поднялся на сцену, сама аура вокруг него стала другой. Андрей всегда притягивал взгляды. Но сейчас от него просто невозможно оторваться.
Он не просто хорошо читает слова. Он прирожденный актер.
– И тихо наконец она… – подсказывает Андрей. В его взгляде столько доброты и поддержки, что амебные ложноножки, шипя, втягиваются обратно. Неохотно, но паника отступает. Она еще плещется внутри, но больше не выходит из берегов. И я, очнувшись, начинаю тараторить:
Я запинаюсь, и Андрей подхватывает:
Он говорит от имени девушки, но никому и в голову не приходит смеяться. Настолько искренне звучат его слова, настолько они настоящие. В том, как он говорит, есть какой-то надлом, затаенная боль, и я не могу об этом не думать. Тор вскакивает на ноги и аплодирует. Андрей с улыбкой протягивает мне руку и одними губами шепчет: «Поклон». Я автоматически хватаюсь за ладонь, и от его пальцев вверх по моей руке пробегают искры. Что-то внутри меня вспыхивает и разгорается – там, где сердце. Мгновение я чувствую эйфорию, а потом…
Его цвета врываются в мое сознание и затапливают все вокруг синевой. Одиночеством. Я широко распахиваю глаза и начинаю хватать воздух ртом. Андрей говорит что-то, но я не слышу его. Ноги подгибаются, и я опускаюсь на колени. Он другой. Его цвета совсем другие: темные, мрачные. Рябь страха бежит по волнам синевы, но хуже всего то, что я вижу там, в глубине…
Андрей пытается выдернуть пальцы из моей ладони, но я лишь крепче сжимаю его руку своей. Я вглядываюсь в глубину и там, на самом дне, вижу сгусток тьмы, что чернее черного.
Я уже видела такую однажды.
Я уже знаю, что она означает.
Только не это…
Глава 8. Шаг навстречу
Мне пять лет.
Мы с родителями идем по парковке, уступая дорогу машинам.
– Подождите тут, – говорит папа и уходит за тележкой.
Я подпрыгиваю от нетерпения. Обожаю кататься в тележке. Сидеть под грудой продуктов, хихикать и щекотать мамины ноги.
– Оп-па! – Я запрыгиваю на бордюр, но прыжок получается неудачный: ноги скользят, и я лечу прямо в лужу. Я бы точно расквасила нос и разбила коленки, если бы чья-то рука не подхватила меня. Коленки и нос спасены! Я смеюсь и оборачиваюсь, чтобы поблагодарить своего героя.
Он выглядит… плохо. В грязной одежде, с волосами, слипшимися в сосульки. От него пахнет помойкой и чем-то похуже. Но я ребенок. Я люблю весь мир.
– Спасибо!
Мужчина растроганно улыбается и сжимает мои пальцы обеими руками. Маленькая ладошка тонет в его ладонях – грязных, шершавых. Вш-ш-шах! Его цвета наполняют меня, как приливная волна. Они тусклые, мутные, словно выгоревшие на солнце. Смотреть на них неприятно, и почему-то становится больно внутри. Я хочу вырвать ладонь, но мужчина сжимает ее крепче, хватается за меня, как за спасательный круг. Меня затягивает в болото. Я пытаюсь закричать, я чувствую, что там, в глубине, что-то плохое. А потом вижу ее – огромную рану, из которой в мир изливается тьма. Чернота, что чернее черного. Хищная, пожирающая все цвета на своем пути. Она тянет меня к себе, она засасывает, поглощает! Я громко кричу и так сильно дергаю руку, что, не удержавшись на ногах, падаю прямо в лужу, от которой недавно спаслась.
– Что вы делаете с моей дочерью? – подбегает взволнованная мама. – Отойдите. Отойдите немедленно.
Я начинаю плакать. Мужчина испуганно отступает, бормочет что-то, но слов не разобрать. Кажется, что-то вроде: «Я не… Я не…»
– Я вызову милицию! – кричит мама, становясь между мной и незнакомцем. – Леша! Леша!
Папа бежит на ее зов, толкая перед собой тележку. Я плачу. Я кричу. Мне страшно. А мужчина испуганно бормочет что-то и, прикрывая голову руками, убегает прочь. Он петляет между машинами на парковке, заворачивает за угол магазина и исчезает.
– Нет, нет, стойте, – захлебываясь слезами, рыдаю я. – Ему надо помочь!
– Милая, ты в порядке? – спрашивает мама.
Она обнимает меня, прижимает к себе, но я вырываюсь и продолжаю кричать.
– Где болит?
– Ему! Ему больно. Больно внутри!
Я не могу объяснить, не могу подобрать слова.
– Мама, надо ему помочь!
– Успокойся уже, пожалуйста, – говорит папа сердито. Они с мамой оглядываются по сторонам. Люди вокруг шепчутся, пожимают плечами, смотрят искоса.
Папа подхватывает меня на руки, заносит в магазин и оставляет возле входа в женский туалет. Мы заходим с мамой вдвоем. Она пытается очистить мою одежду и, кажется, сердится, но я не могу понять почему. Я все еще дрожу. Мне все еще кажется, что чужое болото затягивает и тащит туда, где прячутся непростительные, темные мысли…
Чернее черного.
– Мам…
– Милая, это опять твое воображение. – Мама старается говорить ласково, но губы у нее сжимаются в ниточку. – Пожалуйста, давай не будем развивать эту тему, хорошо? А то папа рассердится, а я расстроюсь.
Я не хочу, чтобы они сердились, и все-таки делаю еще одну попытку. Эхо чужих цветов гулко отдается внутри. Как будто краски въелись в кожу, проникли в кровь и кости так, что не ототрешь.
– Мамочка, тот человек… Ему нужна помощь.
Мама вздыхает:
– Это он тебе так сказал?