Екатерина Блынская – Пойма. Курск в преддверии нашествия (страница 5)

Шум катера, идущего по реке вывел её из задумчивости.

Ника дёрнула заколку на макушке, и черные волосы упали ей на плечи. Где – то они уже были серьёзно продернуты жилками седины. Особенно надо лбом, но эта белая прядь скорее украшала её, чем портила.

В узких голубых глазах Ники даже заиграло давно забытое озорство. И она снова заволновалась… а что слава, время, война сделала с Цукановым? Кто он теперь?

Она напудрила нос, над которым предательски уже были видны две поперечные морщинки, и, выбрав платье, белое, в дурацких голубых розанчиках, ещё раз решила для себя, что не стоит дёргаться понапрасну. Он тоже постарел, этот Никита. Пусть она выглядит не на свои годы, а моложе, он выглядит на свои!

– А ведь перед смертью не надышишься. Ладно! – сказала Ника самой себе.

Белое платье, босоножки в руке, и вот Ника пришла по тропинке, через набережную улицу к дому Зайца, который он наполовину разобрал, чтобы ставить новый.

Во дворе у него было всё как-то не так, будто жил он без женской руки, а пока дом стоял без крыши, в сарае Заяц соорудил для жены и младшей дочки комнаты, где не было разделения на кухню и спальню, поэтому, когда Ника вошла под низкий потолок, её посадили прямо на кровать, которая ужасно всхлипнула и неудобно прогнулась.

Но, так как все места за столиком уже были заняты, Ника смирилась и обвела быстрым взглядом сидящих за столом.

Никита первый ей попался на глаза. Он притулился до стенки, опершись головой на руку, и сидел очень вольно. Рядом с конфетами и чаем суетилась жена Зайца, оплывшая, в годах, интеллигентная женщина, не снимающая даже в жару пухового платка, и вертлявая дочка всё толкала и толкала Нику локотками.

Зайцу места за столом не было, поэтому он сел на угол и хлебал свой свекольник из маленькой мисочки, которую держал в руках.

– Жениться мне уже поздно, я и на углу посижу, – смеялся он своими знаменитыми железными зубами.

– Да ничего, жизнь длинная, – отвечала Зайчиха. – Может, ещё и женисся.

– Тут у нас вон два свободных, – кивнул Заяц.

– Я несвободна, – выпалила Ника и протянула руку к бутылке, но тут-же её руку на горлышке покрыла рука Никиты, и, отобрав бутылку, он сам плеснул ей в стакан.

Ника покраснела, жар перешёл в уши, и щеки ее стали пунцовыми. Она боялась поднимать на Никиту глаза. Ждала, ждала она этой встречи, которая уже казалась ей сном, и вот теперь в кривом сарае, в глупом платье, и с красным лицом… Девятнадцать лет она не видела его так близко. Не сидела с ним за одним столом. Не слышала его голос. Никита налил и себе.

– Вот я никак остановиться не могу. Бухаю уже вторую неделю и чувствую, что впереди только что похуже, – сказал он в сторону Ники.

– Хуже ничего быть не может. – ответил Заяц. – И надо завязывать! А то Герой России решит, что пить лучше, чем выступать!

– Может, – сказал Никита и показал правую кисть, в каких-то черных проволочках и пластинках. – Может быть хуже. Но реже.

Ника выпила, но у неё всё ещё не было сил взглянуть на Никиту, а не прийти, значило бы расписаться в собственной трусости.

– Три дня назад сынок Несмеяны опять начал в Монаховом проулке копать… и столько костей вытянул экскаватором… – сказал Заяц.

– Там что, кладбище? – спросила Ника прихрустывая жопкой огурца.

– То надо у Кошкодёрихи спросить. – отозвался Заяц.

– Тут одна церковь была. – сказала Зайчиха. – Ну, как церква… так, халабуда… старая-престарая. Мы её не видали уже, она после войны сгорела.

– Нет две. – подал голос Никита. – Как раз, где дом этого говнюка, там на горушке храм стоял. И место называлось камплыця.

– Это что за название? – спросила Ника, стараясь не глядеть на Никиту, который буквально испепелял её нетрезвыми глазами.

– Капище, – ответил Заяц.

– Вы же знаете, что такое капище? – спросила Зайчиха у Ники. – Место для моления.

Никита кивнул, сжав стакан.

– В язычестве.

– Говорят, вы там язычники, да? Разведосы? – улыбнулся Заяц.

– Да, но не все, хотя многие… А христианский бог совсем другому учит, с ним на войне тяжело. Вот как относиться к священникам, которые благословляют снаряды? Я не знаю…

Ника скользнула взглядом по лицу Никиты и спряталась за бутылками.

– Вот у меня такая мысль – провести тут инженерные изыскания, пройти по лозе, в общем, мне кажется, что тут что-то такое есть. Какие-то древности, – продолжил Заяц, держа на коленях тарелочку.

– Городище было только там, у речки, где сейчас противотанковый ров. А клад там нашли, знаете? – сказал Никита.

Ника этот момент помнила: огромный клад нашли, когда она была ещё девочкой, и сразу увезли в Москву, в Исторический музей.

– Напротив Никулькина дома, – сказал Никита и у Ники от этой фразы застучало в висках.

«Так, значит, он всё помнит. Никулькин дом, – подумала Ника.

Да, Никулькой, или Никулиным, только он её и называл. Тогда. Очень давно.

Ника уже изрядно переволновавшись и чуть опьянев, сидела тихо, только волнение росло, и ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Бабка-то ваша давно померла? – спросил вдруг Никита у неё через стол.

– Давно, – ответила Ника. – Лет семнадцать уж как.

– Вот как время идёт, очень быстро, – сказал Никита и, наливая, случайно опрокинул горлышком бутылки стопку, которая, упав, пролилась на подольчик дочке Зайца Любочке.

Заяц и Зайчиха оба кинулись вытирать Любочку, та расквасила губки, но Никита быстро развернул «Мишку на Севере» и подал ей с улыбкой.

Нику будто гвоздями прибили к проклятой кровати. Всколыхнулось всё, что было можно и нельзя. Она глядела на белозубого Никиту, отмечая, что да, он поменял зубы, не свои, да, ему идёт седина, волосы стали жёстче, и вот эти морщинки к вискам. Они хороши. И глаза его, велюровые или бархатные, чуть широко расставленные, те же, но раньше в них была игривая надежда и самоуверенность, а теперь потерянность и надлом. И сломанный нос с горбинкой она помнит. И тот шрам на подбородке, когда он влетел на мотоцикле в соседский забор из плетёной сетки, спёртой с кладбища, с грубо откусанными железными наконечниками, как он тогда выглядел, израненный, окровавленный, словно его полицаи не добили.

Никуда ничего не делось!

И она столько ждала, что сама их сегодняшняя встреча превратилась в миф, далёкий как смерть. И как смерть случившийся, как обычно, невпопад. Ника сидела над тарелочкой свекольника, топча ложкой нарезанный лук, и ей казалось, что этих двадцати лет не было с ней. Что она сейчас встанет и побежит к бабуле помогать с огородом, поливать её прожорливую капусту.

Но огорода больше не было, и дом был пуст и вычищен от воспоминаний.

– А вам что-то полагается сверх ордена? – спросил Заяц, выводя Нику из кисельно пьяных мыслей. – Ну, там, выплата какая-то?

– Да я, вообще, не жалуюсь. Денег у меня нормально. Я же работаю. Давно и на высокооплачиваемой работе.

– А вы кто по званию?

– Мне на пенсию в следующем году уже. До полкана не дослужил вот…

– Ну и прекрасно, а такой молодой, – вздохнула Зайчиха, уютно улыбнувшись.

Ника внезапно встала и вышла из-за стола. Ей стало плохо, бросило в жар так, что воздуха не хватило.

Заяц выскочил за ней.

– Я, наверное, уже пойду.

– Ну, Вероника, а как же пирог?

– Извините, мне что-то плохо, давление, наверное, вон тучи какие. Я пойду полежу.

– А… сегодня МЧС прислал напоминалку. Да… Ураган будет, похолодание небольшое. Сами дойдете?

– Тут идти нечего.

– Ника, я вас завтра навещу часов в двенадцать.

– Приходите, я вам покажу, что мне Бабенко дала. Дневник отца, военнослужащего.

– Ага, спасибо, что пришли!

– И вам спасибо, извините… извинитесь за меня перед супругой.

– Всенепременно!

Ника побрела по тропинке и, не оглядываясь, поняла, что кто-то её провожает, сверлит ей спину взглядом.