Екатерина Блынская – Пойма. Курск в преддверии нашествия (страница 13)

Ника пожала плечами и махнула Катеринке убраться, и та спряталась и выключила музыку.

– Дивер, что ли? – спросила Ника негромко.

– Нет, гражданский. Синий просто, – отозвался Никита.

– А. Ну это он с охоты, поди. Ну, откуда ж ещё? Вот этим, на «крузаках», охота разрешена. Их наши скорбные мины не берут.

Ника покачала головой, зябко поёжившись, и вернулась домой за толстовкой. Пока Никита применял к пьяному методы НЛП, а тот только мычал и невразумительно хватался за руль, совсем стемнело.

Никита закрыл дверь машины, вынув ключи из замка.

– Ну, что он? – поинтересовалась Ника.

– Ехать порывается.

– Убьётся же… или ему повезёт. Убьёт кого-нибудь.

– Слушай… давай так… я пойду за машиной, и вернусь. И мы этого кадра отвезем. Ты на моей поедешь, следом, а я впереди. Ну, а потом вернёмся назад вместе.

– А сейчас? Что он там, дрыхнет?

– Ну, в общем да.

– А если проснется?

– Я разрядил его винторез.

– Ладно. Давай так сделаем.

И Никита, улыбнувшись, исчез в наползающем мраке…

Ника ещё не успела выпить кофе с булкой, как он вернулся на своей машине.

Никита же, объяснив Нике, где какие кнопки в салоне машины, пошел растолкать пьяного. Пьяный выглядел расстроенным до глубины души. Видимо, у него случилась трагедия. Впрочем, комедия могла случиться тоже.

– Ну, я вас прошу, не ездите в таком состоянии… – сказал Никита и со всей силы ударил его по щеке ладонью.

Лысый парень лет тридцати с небольшим, с сияющим лысым черепом, в очень дорогой камуфлированной курточке и таких же штанишках, заправленных в яловые сапоги, мотал головой и хотел стошнить за борт машины.

Никита его вытащил и отвёл в лес.

Катеринка, тётка Валя с Толяном и Люшка, который только что вернулся с работы на мопеде, одинаково сложив руки на груди, наблюдали за пьяным и Никитой.

– А, да это ж главбух с завода… И жена у него, ну, чиновница, – сказала тётка Валька. – Эти и рыбу электроудочками бьют, и зверьё всё тут повыбывалы. Ну а шо! Им-то шо!

– И никто им и слова не скажет. – процедила губастая Катеринка с ненавистью.

– То есть ему можно пьяному ездить? – спросила Ника. – Вот уроды, распоясались. И плевать на то, что творится в стране.

– Угомонятся! – кивнула тётка Валя, надувая зоб. – Щоб их всех повывернуло. А этого чмыря надо в окопы! На эсвео!

– Да, конечно, угомонятся они. Им же повестка не придёт. Как вон моему, – прорычала Катеринка.

– Да от же ж! – добавила тётка Валька.

– А то и их бы взяли за кое-какое место. А то последнего мужика заберут! – не унималась Катеринка.

– Да ты шо! Веронича! У нас тут таких не трогают. Они шо хотят, то и творят. Они ж рука руку моют, а обе лицо!

– Да я в курсе. Столько лет уже пытаюсь обратить внимание на самоуправление на местах… Бесполезно. У них чуть за МКАД, сразу свой мир начинается. Отличный от представлений тех, кто сидит в Кремле.

Тем временем Никита погрузил лысого на переднее пассажирское сиденье, толкнул машину, выкатив задние колёса на дорогу, в чём ему помог Люшка, с трудом оторвавшийся от общества баб и семечек, и сел в машину рядом с «главбухом».

Ника тоже села в машину Никиты.

Странное это было ощущение, оказаться в достаточно интимном пространстве человека, который раньше, очень давно, был близок ей и физически, и вообще…

Никита ехал впереди медленно, мигая аварийкой, а Ника тихонько поспевала за ним. Переехав железнодорожный переезд, где в это время курсировал маневровый, они чуть прибавили скорости. До Апасово доехали спокойно, и вдруг Никита остановился у обочины и вышел из машины. Он, неслышно по придорожной пыли подошёл к Нике и сказал в полуоткрытое окно:

– Слушай, поворачивай направо. Ему нужно кое-куда заехать, он очень просит.

Ника, слегка замерзая в толстовке и шортах, которые забыла переодеть на штаны, удивлённо взглянула на Никиту.

– Как рулится?

– Ничего, покатит. Я люблю праворукие машины.

– Не ожидал от тебя такого водительского таланта!

– Ну ты ещё не знаешь остальных… – хитро прищурилась Ника.

Никита снова улыбнулся. Когда он улыбался, Ника терялась, но быстро брала себя в руки. Нельзя допустить, чтобы этот человек обманул её второй раз. И чтобы наступить на те же грабли. Как будто не было этой почти четверти века, которую она прожила без него. И, между прочим, прожила вполне себе нормально. Но сейчас ситуация изменилась, и она тут вовсе не для того, чтобы закрывать свои гештальты.

Никита с лысым свернули на гравийную дорогу и медленно ехали по одной из самых старых улиц Апасово, которую в народе называли Прилипка. Вскоре они остановились. Синее небо, готовое уже обернуться в черноту летней ночи, было украшено огромной, низко замершей яркой луной.

Лысый вышел из машины, упал на колени перед запертыми воротами какого-то заброшенного дома и стал креститься и кланяться.

Никита тоже вышел и стоял, переминаясь с ноги на ногу, сунув руки в карманы брюк, и слушал длинные тирады, исходящие от этого странного пьяного человека. Ну, ладно бы сейчас были девяностые и попался бы такой вот кадр в малиновом пиджаке, который бы под песенки Славы Медяника вдруг облился слезами и раскаялся в неких мелких киданиях лохов. Но тут – то… Этот здоровый, упитанный молодой мужик родился в девяностых… Горя не знал. Никите это было смешно, но он молчал и слушал, думая, что услышит что-то нужное для себя. Например? Например, раскаяние в собственной борзости. Но нет… такие даже пьяные считают, что весь мир им должен.

Нарыдавшись, лысый затащился на четырёх костях обратно в свой роскошный «крузак», и Никита, развернувшись, медленно стал выезжать. До района они ехали спокойно. В районе остановились на местной «Нахаловке», где из ворот выскочил здоровенный детина с висячим пузом и в форменной заводской итээровской курточке, и принял лысого и его машину из рук Никиты. Ровным счётом нельзя было его сейчас везти домой. Чтобы жена не взбеленилась.

Никита, выслушав тысячу благодарностей и обещания, что лысый приедет с подарками за доброе дело, сел за руль, поменявшись с Никой.

– Ну что он там дурака-то валял? – спросила Ника, натягивая рукава толстовки на обледеневшие и чуть покусываемые онемением пальцы.

– Ох… – вздохнул Никита. – Такое ощущение, что сейчас уже нет ни доброты, ни участия, ни понимания… Ничего нет. Поговорить не с кем. Он мне и свою жизнь рассказал, и поплакал, и сказал, что тот дом – дом его бабули, которая была председателем колхоза…

– А, понятно… мажорненький внучок в «…цатом» поколении.

– Ну да… капитал к капиталу.

– Я говорю, они просто так не женятся и замуж не выходят. Касты на Руси процветают…

– Это да. С кастами у нас так. Простой человек не примкнёт. Только с баблом… Или беспринципностью славный.

– И что ты думаешь об этом?

Никита вздохнул. Тихонько включил музыку.

– Ты так изменился, Ник… – сказала Ника, чуть слышно. – Ты стал такой чуткий. Разве может так дать по ушам человеку трудная жизнь?

– Да только она и может. А ты? Была избалованная… стервозная девка. А стала…

– Да кто сказал? – возмутилась Ника, закусив губу.

– Необязательно говорить. Зрячий да увидит!

Дальше по дубраве, по чистой дороге, мимо кладбища и до берега они ехали молча, слушая музыку. Музыка подняла в Нике все чувства. Ей хотелось плакать, хотелось смеяться. Но ни то, ни другое она не сделала, только вцепилась в поручень.

Наконец Никита остановился возле бани.

– Или тебя домой отвезти?

Ника мотнула головой.

– Мне там спать негде. Мыши истрощщили всё. А позычить не у кого! Меблю тут задорого продают!

– Можешь у меня поспать.