Екатерина Беспалова – Блок-шот. Дерзкий форвард (страница 44)

Она его ругала. Отчитывала как мальчишку да ещё при свидетелях. Значит, ей было не всё равно…

— Прости.

Единственное слово, которое пришло на ум. Он с трудом поднял руку, но тут же положил её обратно — слишком тяжёлая.

— Гущина, пойдём выйдем, — первым нарушил образовавшуюся тишину Тимофей. — Мне что-то в глаза попало, а тут освещение плохое.

Схватив её за локоть, он потащил Василису к выходу.

— Я подумала, что ты умер, — не обратила внимания на друзей Аня. — Понимаешь? Что осталась одна… — почти шёпотом произнесла она. — Одна! Ты это понимаешь или нет?! Понимаешь?!

С губ сорвались рыдания, и ей пришлось закрыть лицо ладонями.

— Я отпустил их… — вдруг прошептал Рустам, глядя на плачущую сестру.

Протяжно всхлипнув, та убрала руки и посмотрела на брата.

— Двадцать четвёртого января я отпустил их. Когда вернулся домой прежним, отпустил. Она сказала, и я сделал. Я попробовал, и мне правда стало легче.

— Кто она? О чём ты, Рустам?

— Я был на могиле родителей двадцать четвёртого января. Я отпустил их, стал собой, стал таким, каким они хотели видеть меня. Убрал из жизни всех лицемеров, оградив себя от людей. Я отпустил их, но не отпустил тебя, не отпустил то, что наговорил тогда. Знаешь почему? Потому что испытывал чувство стыда. Я…

— Рустам, ты что? — Аня не могла поверить тому, что он говорил.

— Я делал всё, чтобы ты видела меня прежним — заботливым и любящим, и никогда не вспоминала моих слов. Когда ты смеёшься, люди смеются с тобой, а стоит тебе заплакать — и всем насрать на тебя. Моя нездоровая временами самостоятельность, страх просить о помощи, агрессия, когда ты пытаешься дать совет, — знаешь почему это? Я боялся, что ты также, как Анжелика, посчитаешь меня слабым и уйдёшь, оставишь из-за моей депрессии. Но быть шутом, когда ты знаешь, какой на самом деле урод, сложно. Ты не представляешь, Ань, как это сложно, и двадцать четвёртое число мне всегда об этом напоминает. Поэтому я уезжаю: чтобы выпустить боль, чтобы набраться сил и снова быть в твоих глазах примерным братом, а не мудаком, который чуть не отправил тебя на тот свет.

Аня молчала, абсолютно потрясённая и не знающая, что сказать в ответ. Ударить? Его и так знатно потрепало. Отругать? Он был не в том возрасте, да и место не очень-то подходило для семейных разборок.

— Когда ты приехала за город после моей драки с Дэном, устроила заговор с Тимом, чтобы помирить меня с Василисой, — я понял, что ты правда простила, что считаешь братом не потому, что осталась одна, а потому, что действительно любишь. Ты не просто молча смирилась с моими словами, как всегда. Ты сделала так, как посчитала нужным и важным для меня, пока я сам утопал в чувстве вины.

Рустам посмотрел на сестру, ощутив, как по щеке покатилась слеза:

— Ты намного мудрее меня, хоть и младше. А я… — Он нахмурился, проглотив ком в горле. — А я просто старший брат-плакса, которому и впрямь нужно время от времени вправлять мозги. Уверен, вы с Матвеевым хорошо справитесь. Он будет держать, а ты бить.

— Нас тогда Гущина порвёт в клочья, — негромко рассмеялась девушка.

Когда пауза между ними затянулась, Аня накрыла тёплой ладонью его бледную щёку:

— Я никогда тебя не брошу, Рустам. Всегда поддержу и буду рядом, потому что мы — семья; потому что люблю тебя. Знаю, ты не привык обсуждать то, что творится на душе…

— Да, — кивнул он. — Но Василиса учит меня говорить: о том, что волнует, что важно, когда хорошо, когда плохо. Говорить без сарказма и иронии. У меня иногда получается.

Аня улыбнулась:

— Я заметила. Словесный фонтан только что бил, не иссякая, именно по этой причине?

Тишина. Рустам колебался.

— Да. Нет. Я просто испугался. Испугался, что останусь в темноте, не объяснив, почему вёл себя так. — Он замолчал. — Мне однажды сказали, что покаяние надо искать среди живых.

— Покаяние? — эхом отозвалась Аня. — Но я никогда тебя ни в чём не винила, Рус.

— Ты всегда покорно подчинялась, что бы ни говорил.

— Но не потому, что мне было всё равно, а потому, что я тоже боялась: вдруг ты упрекнёшь меня или того хуже — обвинишь в смерти наших родителей? Ведь если бы тогда я послушала тебя…

И только теперь стало ясно, насколько они оба заблуждались последний год. Решение «просто забыть, как страшный сон» оказалось ошибочным. Надо было сначала всё обсудить, объясниться…

— Нельзя вечно оберегать, нужно давать возможность совершать ошибки, потому что ошибки — это опыт, — произнёс задумчиво Рустам.

— Ого…

— Если что, это не мои умные мысли, — смущённо улыбнулся он. — Я так не умею. Так говорила мама. Только теперь начинаю понимать, что она имела в виду. Очуметь, я тугодум.

На его губах появилась улыбка.

— Семейные разборки закончились? — в дверном проёме показалась голова Тимофея. — Живой?

— Как видишь, но, когда мне станет легче, она обещала пустить в ход кулаки.

— Не одна она, не переживай, — с укором ответила ему Василиса, входя в палату. — Нам каждому есть, что тебе сказать.

— А как долго я здесь? — спросил Рустам, оглядываясь вокруг, когда друзья собрались около кровати.

— Со вчерашнего вечера. Тебя привезли сюда сразу, как закончилась игра.

— «Сюда» — это куда?

— В частную клинику. Она принадлежит другу моего отца.

— Инквизиция тоже в курсе? — Рус коснулся рукой больного ребра.

— Когда я позвонила папе, чтобы сказать, почему не приду ночевать, он заставил назвать этот адрес.

— После того как провели реанимацию, тебе вкололи сильное обезболивающее, и ты отрубился почти на сутки, — перехватил инициативу Тим.

— А что со мной?

Рустам попытался подняться, но у него не получилось.

— Даже не пытайся. У тебя перелом ребра. Тебе запретили двигаться в ближайшие несколько недель, — покачала головой Василиса. — А затем два месяца никаких физических нагрузок.

— Два месяца?! — Его брови медленно поползли наверх.

— Два месяца будете за ручки держаться, — хохотнул Тимофей, — и о погоде разговаривать. Ха!

— Тебе ещё повезло, что ты лошадиную дозу обезболивающего вколол, иначе свалился бы ещё раньше.

— Если бы вы рассказали всё с самого начала, а не играли в партизан, — посмотрел на Василису Матвеев, — мы бы не сидели сейчас здесь.

— Конечно, — вступился за неё Рустам. — Мы бы паковали вещи. И ладно я — с моей кистью мне ни черта не светит — но ты…

— Неужели ты серьёзно думаешь, что Самарин бросил бы меня на произвол судьбы? — фыркнула Тимофей. — Я бы мог играть в команде за другой универ. Да куча возможностей есть, было бы желание!

— Однако лучше играть за родные стены, — улыбнулся Тедеев.

Тут Тим спорить не стал. Вместо этого он протянул другу руку и, подождав, пока тот ответит рукопожатием, сказал:

— Зато теперь в ближайшие два с половиной года «Разящие» — единственная официальная команда, которая будет представляет университет на внешних играх! И всё благодаря тебе!

— Вы можете лобызаться и брататься сколько угодно, но ты… — Василиса посмотрела на Рустама, — даже не думай о баскетболе! Максимум, что тебе было разрешено до Нового года — это передвижение от своей комнаты до кухни в статусе пана Улитки.

— И будь уверен: я за этим буду чётко следить! — категорично заявила Аня.

— Да понял я, что вы… — Рустам поднял руки в знак капитуляции. — Всё равно следующие внешние игры только в январе. — Он лукаво стрельнул бровями. — А к этому времени я уже успею встать на ноги.

Тимофей поднял большой палец вверх и громко рассмеялся:

— Красавец! Как ты их сделал!

— Лёгкий форвард Тедеев здесь отдыхает? — приятный баритон нарушил дружескую идиллию.

Ребята, как по команде, посмотрели на дверь.

— Собачья печёнка… — вырвалось у потрясённого Матвеева, когда в дверях палаты показались двое: Самарин и Президент Федерации баскетбола Фролов.

Рустам предпринял попытку сесть, однако болезненная гримаса, исказившая лицо, вернула его в исходное положение.