Екатерина Беляева – Безмолвные осколки (страница 9)

Белоснежные стены купола вдруг потемнели, став матово-черными, словно поглотившими весь свет. Вечный цветок на его вершине сжался, превратившись в острый, угрожающий шип.

– Он переключает передачу, – хрипло произнес Кай, с трудом поднимаясь на одно колено. Его голова раскалывалась, но ментальный щит, хоть и потрескавшийся, снова собрался вокруг ядра его воли.

– Готовьтесь!

Но готовиться было не к чему. Атака была точечной и безжалостной.

Раньше Голос предлагал. Теперь – приказывал.

Для Корбина мир превратился в ад. Тот самый «сахарный сироп» душ, который он чувствовал, внезапно скис, забродил и обратился в яд. Он почувствовал не просто фальшивое счастье, а всю подавленную боль, весь ужас, всю злобу тысяч горожан, которые годами копились под слоем иллюзии. Этот шквал негативных эмоций обрушился на него, как цунами. Он закричал, упав на землю, его тело скрутилось от судорог, а в ушах зазвучал нашептывающий голос:

– Ты видишь? Это ты сделал! Ты и твои друзья! Вы вернули им их боль! Ты – не целитель, ты мучитель!

Для Айви атака была визуальной. Ее собственный дар, дар иллюзий, обратился против нее. Она пыталась создать хоть какую-то защиту, хоть маскировку, но каждый ее мысленный образ тут же искажался, превращаясь в кошмар. Лицо Кая становилось лицом Охотника. Лицо Лиры – восковым и мертвым. Она видела, как ее товарищи падают замертво, сраженные ее же силами. Она отшатнулась, зажав глаза руками, но кошмары продолжались внутри ее черепа.

– Твоя суть – обман, – шептал ей голос.

–И сейчас ты обманываешь саму себя прямо в могилу.

Для Лиона угроза была физической. Воздух вокруг него начал кристаллизоваться, но не под его контролем. Прозрачные, острые как бритва структуры росли из ничего, сжимая его, царапая кожу. Он пытался их оттолкнуть, растворить, но они подчинялись чужой воле. Это была насмешка над его собственными попытками творить, извращенная пародия на его силу.

–Ты хотел контроля? Получи. Полной потери контроля.

Даже Сайлас, чья связь с землей была самой прочной, почувствовал предательство. Камни под его ногами внезапно стали мягкими и зыбкими, как зыбучий песок. Он начал погружаться в белую, безжизненную пыль, что раньше была твердой мостовой. Его собственная стихия отказывалась его держать.

А Лира, источник гнева, оказалась в центре бури. Ее крик высвободил правду, но теперь эта правда мстила ей. Ее собственный голос, усиленный в тысячу раз, вернулся к ней в виде оглушительного гула, заполнившего все ее существо. Она не слышала ничего, кроме этого гула, и в нем проступали шепоты:

–Молчи. Ты всегда должна молчать. Твой голос несет только разрушение.

Кукловод не пытался их убить. Он методично ломал их души, используя их же сильные стороны против них. Он превращал их дары в орудия пытки.

–Он бьет по нашим страхам! По тому, что мы только что начали исцелять! – крикнула Тереза, пытаясь «сшить» рассыпающуюся под Сайласом землю, но ее игла скользила, не находя опоры.

–Мы не можем драться с ним его методами!

Именно в этот момент, когда каждый из них был на грани, Финн, который стоял, сосредоточенно глядя в пустоту, вдруг крикнул, перекрывая хаос:

– Теперь, Кай! Свяжи нас! Не для тишины! Для гнева!

И Кай, стиснув зубы от боли, понял. Он не стал строить щит. Он отпустил свою защиту и пронзил сознание каждого из них не успокаивающей нитью, а коротким, обжигающим импульсом. Он не гасил их ярость, страх и боль. Он соединил их.

Это была не гармония. Это был боевой клич. Общая, разделенная агония, которая внезапно перестала быть личной. Боль Корбина стала их общей болью. Ярость Лиры – их общим топливом. Страх Айви – их общим врагом.

Они подняли головы. Их глаза встретились. И в них не было покорности. Была договоренность.

Кукловод ошибся. Он думал, что, разжег в них гнев, он их разделит. Но он не учел, что гнев, направленный на общего врага, – это самый мощный клей в мире.

Мысленная команда Кая прозвучала не словами, а вспышкой общего намерения. Они были разбиты, истекали болью, но впервые – абсолютно едины. Не в надежде, а в яростной решимости.

–Сайлас, опора! – выкрикнул Кай, и его ментальный приказ был молнией, пронзившей гул в голове великана.

Сайлас, по колено погруженный в зыбкую пыль, с ревом ударил кулаками по земле. Но это был не удар разрушения. Это был указ о форме. Он не приказывал земле повиноваться, он напоминал ей о ее древней, непоколебимой силе. Камни под ним с грохотом сжались, срослись, образовав массивную, стабильную плиту, островок реальности в море иллюзий.

–Лион, клетка! – прозвучала вторая мысленная команда.

Лион, весь в крови от порезов своими же одичавшими кристаллами, вскинул руки. Его страх перед потерей контроля испарился, сгорев в общем гневе. Он не пытался контролировать кристаллы. Он представил саму идею удержания, заточения. И воздух вокруг чернеющего купола начал мутнеть и твердеть, не по его воле, а по их общему замыслу. Он создавал не тюрьму из силы, а каркас для их общей атаки – хрустальный частокол, сжимающийся вокруг сердца заражения.

– Корбин, нить! Найди его! – мысленно крикнул Кай.

Корбин, все еще содрогаясь от шквала чужой боли, заставил себя подняться. Он закрыл глаза и погрузился в этот хаос. Но теперь он искал не отдельные души, а паутину. Ту самую липкую, сладкую паутину, что связывала всех. И он нашел ее. Один толстый, отвратительный кабель псевдосчастья, тянувшийся от тысяч горожан прямо в сердце купола. Он был не серебряным, как нити Финна, а ядовито-желтым.

– Нашел! – прохрипел Корбин, и Кай тут же транслировал это видение всем.

– Тереза, разорви связь!

Тереза взметнула свою иглу. Она не шила. Она рвала. Острие, заряженное их коллективной волей, проследовало за «взглядом» Корбина и вонзилось в ту самую ядовитую нить. Она не перерезала ее. Она принялась безжалостно распускать ее, разрывая связь Кукловода с его жертвами. С каждого разорванного соединения доносился тихий, облегченный вздох, а из купола – новый яростный визг.

–Айви, покажи ему правду!

Айви, сжав кулаки, открыла глаза. Ее иллюзии, только что терзавшие ее, теперь хлынули по оставшейся связи прямо в сознание Кукловода. Она показывала ему не кошмары. Она показывала ему его собственное творение. Серый, пыльный, настоящий Астрагор. Испуганные, изможденные лица горожан, просыпающихся от кошмара. Слезы детей. Ярость мужчин. Отчаяние женщин. Она показывала ему не идеальную картинку, а ту самую боль, которую он так старательно подавлял. Она атаковала его его же собственным оружием – иллюзией, но иллюзией, основанной на правде.

– Лира… – Кай посмотрел на нее. Она стояла, все еще дрожа, но ее взгляд был ясен.

– Не разрушай. Дай им голос.

Лира сделал глубокий вдох. Ее горло было разорвано изнутри, но она снова запела. На этот раз это был не разрушительный крик Банши. Это была пронзительная, полная невыразимой скорби и гнева ария. Она не атаковала купол. Ее голос, усиленный ментальным усилением Кая и пропущенный через «усилитель» Лиона, тек по разорванным нитям к каждому бывшему зомби. Она давала звук их подавленной боли, их украденному гневу, их забытой печали. Она не вселяла в них надежду. Она возвращала им их право чувствовать.

И последним штрихом стал Финн. Он не произнес ни слова. Он просто указал пальцем в одну точку в центре купола, куда сходились все разорванные нити. Точку максимального напряжения, точку, где пряталось самое уязвимое ядро существа, которое не могло существовать без своей паутины.

Их атака была не взрывом. Это был хор. Хор из гнева, боли, правды и силы. Хрустальная клетка Лиона сомкнулась. Швы Терезы окончательно порвали связь. Правда Айви ослепила Кукловода. А голос Лиры, ставший голосом тысяч, обрушился на него всей тяжестью освобожденной реальности.

Из купола не последовало взрыва. Раздался тихий, жалобный хруст, словно лопнуло стеклянное сердце. А затем черный купол помутнел, стал прозрачным и начал медленно, беззвучно рассыпаться на миллиарды мельчайших осколков, таявших в воздухе, словно снежинки.

Тишина, наступившая после, на этот раз была настоящей. Усталой, выстраданной, но чистой. Идиллия пала. Оставив после себя лишь груду осколков и пробуждающийся к настоящей, трудной жизни город.

Глава 8. Горечь правды

Белый туман иллюзии рассеялся, оседая на землю мелкой пылью, похожей на пепел. С ним ушла и неестественная белизна стен, и навязчивый сладкий запах. Астрагор предстал перед ними настоящим – серым, суровым, пропахшим пылью, потом и дымом очагов. Но самым шокирующим были не стены, а люди.

Тишину разорвал первый всхлип. Не идеальный, мелодичный, а надрывный, полный настоящей боли. Он словно разбил невидимое стекло. И понеслось.

Идиллическая картина рассыпалась на тысячи кусков человеческого страдания. Торговец, который секунду назад сладко улыбался, уставился на свои пустые прилавки и зарыдал, понимая, что за время его «сна» все товары сгнили. Женщина, обнимавшая мужа-куклу, отшатнулась от него с криком ужаса, увидев в его глазах ту же пустоту, но теперь – без прикрас. Дети, которые безмятежно играли, теперь с ревом искали родителей, не узнавая их изможденные, испуганные лица.

А потом они увидели их. Команду, стоящую в центре площади – изможденных, в крови, с почерневшими от копоти и боли лицами. Они были живым воплощением того кошмара, который только что закончился, и одновременно – его победителями.