Екатерина Беляева – Безмолвные осколки (страница 8)

Они стояли на центральной площади сияющего, улыбающегося города, и от этой показной идиллии веяло такой леденящей душу тревогой, что их недавнее чувство надежды вдруг показалось хрупким, как стеклышко в железном сапоге.

Глава 7. Сахарный улей

Воздух, напоенный ароматом вечных цветов, был густым и сладким, как мед, забивавший горло. Солнце, отражаясь от ослепительно-белых стен, било в глаза, не согревая, а слепя. Это был не свет жизни, а свет стерильной операционной.

Команда медленно продвигалась по главной улице, чувствуя себя чужаками в аквариуме с неестественно яркими рыбками. На них смотрели. Не с враждебностью, не с любопытством, а с тем же неизменным, стеклянным одобрением. Каждый прохожий, каждый торговец на рыночной площади – все были зеркалами друг друга, отражающими одну и ту же программу блаженства.

– Не могу… – прошептал Корбин, бледнея. Он оперся о стену, но тут же отдернул руку, словно обжегся.

– Их души… они не просто спят. Они… сплавлены. Как соты в улье. Я чувствую не отдельных людей, а один большой, пульсирующий организм удовлетворения. И он пытается меня поглотить.

Его дар, всегда бывший его щитом, теперь стал источником муки. Он чувствовал, как эта липкая, сладкая воля обволакивает его собственное сознание, предлагая забыть, перестать бороться, просто улыбнуться.

Айви стояла, скрестив руки, пытаясь отгородиться от этого зрелища.

– Мои иллюзии… они основаны на реальности, на памяти. А это… это ничего. Пустота, замаскированная под полноту. Я не могу это скопировать, потому что здесь нечего копировать.

Кай молчал. Его ментальный щит был сжат в тугой комок, отражая постоянный, давящий гул коллективного блаженства. Он пытался пробиться глубже, найти хоть искру настоящей мысли, но это было похоже на попытку проткнуть воду – она смыкалась, не оставляя следа. Он ловил обрывки: «…какой прекрасный день…», «…все так чудесно…», «…я так счастлив отдать свой налог…». Мысли были не их собственными, а единым хором, транслируемым из одного источника.

– Нам нужно найти центр этого, – тихо сказал Финн. Его взгляд был расфокусированным.

– Я не вижу вероятностей. Только одну… магистраль. Она ведет туда. – Он кивком указал на центр города, где возвышался купол из того же белоснежного материала, увенчанный гигантским, никогда не увядающим цветком.

Их движение туда было похоже на путь сквозь патоку. Горожане не мешали им, но их постоянные, одинаковые улыбки и плавные жесты создавали невидимый барьер. Девочка с таким же кукольным лицом подбежала к Лиону и протянула ему идеальный кристаллик соли.

– Возьми! Поделись моей радостью! – ее голосок был звенящим и безжизненным.

Лион отшатнулся, как от огня. Раньше он бы смутился, попытался бы вежливо отказаться. Сейчас его лицо исказилось гримасой почти физического отвращения.

– Отстань, – просипел он, и в его глазах вспыхнула та самая искра, которую так жаждал разжечь Охотник в вулкане – искра чистой, неприкрытой ярости.

Кай тут же положил руку ему на плечо.

– Держись, – его голос прозвучал напряженно, но он послал по ментальной нити короткий, успокаивающий импульс.

–Это то, чего они хотят. Не дай им.

Но давление нарастало. Сайлас, чья сила была в непоколебимой твердости земли, чувствовал, как почва под ногами кажется искусственной, мертвой. Ему хотелось ударить по мостовой, обрушить этот фальшивый порядок, но он сжимал кулаки, понимая, что любая вспышка может стать для них последней.

Тереза, чье шитье было актом исцеления и соединения, с ужасом осознала, что не может «почувствовать ткань» этого места. Воздух, свет, даже тени – все было сшито в единое, непроницаемое полотно иллюзии, не оставлявшее дыр для ее иглы.

Они добрались до площади перед куполом. Здесь не было стражников. Не было никакой защиты. Только огромная, ажурная арка, ведущая внутрь.

И стояла тишина. Не тишина покоя, а тишина вакуума, поглотившего все звуки.

И тогда из-под земли, из стен, из самого воздуха поднялся Голос. Он не был громким. Он был тихим, ласковым, проникающим прямо в мозг, в обход ушей.

– Зачем вы сопротивляетесь? – спросил Голос. В нем не было ни капли упрека, только искреннее, печальное недоумение.

– Разве вы не устали? Не устали бороться, страдать, ненавидеть себя и друг друга?

Образы вспыхнули в их сознании без их воли. Кай увидел себя после убийства осколка Страха, его лицо, искаженное болью. Лион – свой страх и неуверенность. Айви – моменты, когда ее иллюзии оказывались беспомощными. Корбин – свое отчаяние. Сайлас – свою ярость. Тереза – свою беспомощность. Финн – хаос своих видений.

– Оставьте это, – шептал Голос, обволакивая их сознание, как теплое одеяло.

–Ваша вина, ваш гнев, ваша боль… они вам не нужны. Они лишь ранят вас. Отдайте их мне. Я возьму их. А вам останется только… свет. Только радость. Только покой.

Это было не искушение силой. Это было искушение капитуляцией. И после всего, что они пережили, после тяжелого пути к надежде, это предложение звучало чертовски привлекательно.

Лира, дрожа, упала на колени. Ее дар, ищущий гармонии, изнывал от этой фальши, но ее собственная душа, уставшая от боли, слабела.

– Нет… – простонала она.

–Это неправильно…

–Правильно – это то, что приносит покой, – мягко парировал Голос.

–Разве вы не заслужили покой?

Кай чувствовал, как его ментальный щит трещит. Искушение было слишком сильным. Он видел, как Айви закрыла глаза, и на ее лице появилось выражение облегчения. Видел, как Корбин медленно выпрямляется, его гримаса боли сменялась пустым умиротворением.

Охотник в сердце вулкана наблюдал через призму Гнева. Его базальтовые губы растянулись в подобии улыбки. Он не вселял ярость силой. Он лишь убрал все, что ей мешало. И теперь, когда их надежда и единство трещали по швам под давлением этого сладкого кошмара, готова была вспыхнуть та самая, чистая, всепоглощающая ярость.

Первый не выдержал Лион. Он поднял голову, и его глаза, полные слез отчаяния и злости, метнулись к Каю.

–Выгони это из моей головы! – крикнул он, и в его голосе не было просьбы. Это был приказ, полный ненависти. Ненависти к Голосу, к городу, к самому себе. И к Каю, который стоял и ничего не делал.

Искра, которую так ждали, вспыхнула.

Крик Лиры не был просто звуком. Это был вихрь из стекла и игл, материализованная боль, вывернутая наизнанку. Он не оглушал – он прожигал. Воздух на площади заколебался, затрепетал, словно шелковая ткань, которую рвали на части.

Белоснежные стены Астрагора потемнели, на них проступили трещины, словно от внезапного удара молота. Гирлянды вечных цветов сникли и осыпались, их лепестки почернели за секунду. Искусственные улыбки на лицах горожан сперва задрожали, затем исказились в маски недоумения и ужаса, и, наконец, их глаза, стеклянные кукольные глаза, попросту лопнули, оставив темные впадины.

Команда, уже почти сломленная сладким ядом, рухнула на колени, вжимаясь в плиты мостовой. Кай вскрикнул, схватившись за голову – его ментальный щит, и так напряженный до предела, разлетелся вдребезги под этим физическим, неумолимым напором. Сайлас зарычал от боли, прижимая ладони к ушам, из которых уже сочилась кровь. Айви свернулась калачиком, ее тело содрогалось в конвульсиях, а ее собственные иллюзии на мгновение вспыхнули вокруг нее – уродливые, искаженные тени их самых страшных воспоминаний.

Но больше всех пострадал Корбин. Его дар, настроенный на тончайшие вибрации душ, принял на себя весь удар. Он не просто слышал крик – он чувствовал его. Он чувствовал, как рвется та самая сладкая, липкая паутина, связывавшая души горожан. Он чувствовал их пробуждение – не к радости, а к шоку, к боли, к осознанию кошмара, в котором они пребывали. Это было похоже на то, как будто тысячи людей одновременно очнулись от наркоза и закричали от ужаса.

И в самом сердце купола, в эпицентре этого искусственного рая, раздался другой крик – не физический, а ментальный. Крик ярости, боли и… паники. Это был Голос Кукловода.

Иллюзия идеального счастья дрогнула. На секунду белоснежный фасад Астрагора поплыл, и сквозь него проступили очертания серого, сурового города-крепости, каким он был всегда. Пахнуло не цветами, а пылью, потом и холодным камнем.

Крик Лиры оборвался так же внезапно, как и начался. Она стояла, тяжело дыша, ее хрупкое тело тряслось от напряжения, а из носа и ушей струйками текла кровь. Но в ее глазах, еще секунду назад полных покорного отчаяния, пылал очищающий огонь чистейшего, неприкрытого гнева. В этот миг она была не певицей, искавшей гармонию. Она была Банши. Вестницей расплаты.

Тишина, которая воцарилась вслед за криком, была уже иной. Это была оглушенная, раненная тишина. Тишина после взрыва.

И ее нарушил Финн, с трудом поднимаясь на ноги. Он вытер кровь с губ и посмотрел на Лиру не с укором, а с уважением.

– Наконец-то, – хрипло произнес он.

– Настоящий звук. Он пробил магистраль. Я снова вижу… вероятности. И одну – очень четкую.

Он повернулся к куполу, из которого теперь доносился приглушенный, бешеный вой.

– Он ранен. И он зол. Теперь он будет бороться не изящно. Он будет пытаться раздавить нас.

Тишину после крика Лиры разорвал новый звук. Не сладкий голос и не яростный вой, а оглушительный, механический ЩЕЛЧОК, прозвучавший одновременно в ушах и в сознании каждого члена команды.