Екатерина Белецкая – Азбука для побежденных (страница 7)
На витрине, например, находился деревянный школьный пенал, явно не новый, весьма потрепанный, на ценнике этого пенала было написано «четыре выпада». Дальше, за пеналом, стояла фарфоровая статуэтка — балерина в розовой пачке, с отколотой правой ногой и без головы, а на ценнике надпись «восемь оборотов». В самом углу витрины лежал старинный счетный аппарат, чёрный, весь в заклепках, с перламутровыми вставками, и с ценником «тридцать оборотов, или сколько выдержите». На самом краю витрины находилась костяная расческа в кожаном футляре, на вид почти новая, и с ценником «два выпада». Расческа могла бы пригодиться, поэтому Аполлинария, с полминуты подумав, вошла в магазин и остановилась на пороге.
Здесь была ещё витрина, совсем небольшая, и рядом с ней на стуле сидел продавец — крошечный, сгорбленный старичок, одетый в льняной костюм бежевого цвета, зеленую кепку с козырьком, и в сандалии на босу ногу. Увидев Аполлинарию, он оживился — вскочил со стула, и поковылял к двери, приветственно улыбаясь.
— Здравствуйте, здравствуйте, — заговорил он. — Проходите, осматривайтесь. Вас интересует что-то конкретное, или вы зашли из любопытства?
— Добрый день, — Аполлинария вспомнила о том, что ей рекомендовали быть предельно вежливой, и решила, что совет этот совершенно правильный. — Меня интересует расческа, та, что на витрине. Но… я не поняла ценник. Вы не могли бы пояснить, что означает «два выпада»?
Старичок просиял. Он рысью подбежал к витрине, вытащил расческу, и протянул Аполлинарии.
— Вот, полюбуйтесь, — заговорил он. — Тончайшая работа, инкрустация серебром и голубиным камнем, зубья укреплены экстрактом горного алюминия, а чехол…
— Да, расческа замечательная, — покивала Аполлинария. — Но про два выпада вы так и не сказали. Что это такое?
— Моя скромная оплата. Видите, вон там — дверь? — спросил старичок. Аполлинария кивнула. — Выбираете два способа для выпада, и выпадаете. Дважды. И всё, расчёска ваша.
— Куда выпадаю? — с подозрением спросила Аполлинария.
— Куда — уже неважно. Главное — откуда, — наставительно произнес старичок. — Обычно все выбирают простой выпад из окна, а вот дальше начинается творческий процесс. Выпад из кареты, которую несут на полном скаку взбесившиеся ацхи или кони. Выпад из самолета. Из гондолы воздушного шара. Выпад из космического корабля в стратосферу. Выпад с обрыва, в горах или над морем. Знаете ли, — он чуть понизил голоса, — возможны самые разные выпады. Не так давно была мода на выпад из фантастической летающей паровой машины, но мода штука проходящая, поэтому…
— Подождите, — прервала его Аполлинария. — То есть я должна выпасть, и… но я же умру! А прежде мне будет очень больно!
— Так в том и смысл, — пожал плечами старичок. — Смотрите. Выпадаете в первый раз, бьётесь, активируете возрождение, приходите сюда, подтверждаете факт выпада, выпадаете второй раз, бьётесь, возрождаетесь — и всё, расчёска ваша!
— Вы предлагаете мне расстаться с жизнью за расческу? Дважды? — переспросила Аполлинария.
— Конечно, — закивал старичок. — А что же в этом плохого?
— Неужели кто-то соглашается на подобное? — спросила Аполлинария.
— Кто-то соглашается? — старичок прищурился. — Кто-то? Соглашается четверть человечества, причем ежедневно. Вы ведь из человечества, я угадал?
— Да, — кивнула Аполлинария.
— Что и требовалось доказать, — довольно улыбнулся старичок. — Поверьте мне, соглашаются. Даже и за меньшее. И не только человечество.
— Я бы… я ещё подумаю, наверное, — Аполлинария сделала шаг назад. — Кажется, мне не так уж и нужна эта расческа.
— Нужна, нужна, — заверил старичок. — А может, и не расческа вам нужна, как знать. Всем всегда что-то нужно. Так что прекрасным образом и выпадают, и оборачиваются, и нашпиговываются, и делятся, и выгорают, и растворяются… у меня, знаете ли, большой опыт в торговле, так что я более чем в курсе.
— А вам это для чего? — спросила Аполлинария от двери.
— Надо, — хитро улыбнулся старичок. — Так что подумайте, и возвращайтесь. Уникальная расческа. С инкрустацией. Серебро, голубиный камень, горный алюминий…
— Я подумаю. Спасибо, всего доброго, — Аполлинария вышла за дверь, и осторожно закрыла её за собой.
Наверное, он прав, подумалось ей. Для кого-то он точно прав, но не для неё. По крайней мере, не сейчас.
Погуляв еще с полчаса, она решила передохнуть, и зашла в уличное кафе, расположенное под выцветшей полосатой маркизой. Денег у неё не было, но, возможно, ей позволят посидеть просто так, чтобы немного перевести дух. Прогонят — уйду, решила Аполлинария. Хотя зачем меня прогонять? В кафе всё равно никого нет.
Через пару минут к ней подошла официантка — черноволосая девушка лет двадцати, с равнодушным и слегка неприязненным взглядом.
— Что-то желаете? — спросила она.
— Нет, спасибо, — покачала головой Аполлинария. — Я просто хотела немного отдохнуть. Если нельзя, то я уйду.
— Почему нельзя? — удивилась девушка. — Сидите на здоровье. Сейчас принесу вам холодного чаю.
— Но у меня нет денег, — покачала головой Аполлинария. — Мне нечем с вами расплатиться.
— Я что-то сказала про оплату? — вскинула брови девушка. — Тут так не принято. Вы, видать, новенькая?
— Да, вроде того, — кивнула Аполлинария. — Я пока что ничего тут не знаю. Платить не нужно?
— Не нужно, — девушка зевнула. — Только если вы сами решите, что это необходимо. Но это точно не про чай, разумеется.
— А про что? — с интересом спросила Аполлинария.
— Про всякое разное другое, — непонятно ответила девушка. — Сидите, отдыхайте. Рано вам ещё про это знать.
…Чай оказался прохладным и вкусным. Аполлинария с удовольствием выпила несколько глотков — чай пах смородиной, малиной, был налит в высокий, сразу же запотевший, стакан, и прекрасно освежал. Она подумала, что с удовольствием выпила бы ещё один такой стакан, но сочла, что не следует искушать судьбу в лице официантки, и потому не нужно просить добавки. Лучше обойтись тем, что есть. Она медленно пила чай, и оглядывалась по сторонам — кафе ей понравилось, и стало интересно, что же тут есть такого… наверное, необычного. Как в том магазинчике со стариком в сандалиях.
Необычное она приметила практически сразу, и немного оторопела от неожиданности. Этим самым «необычным» оказался вмурованный в стену череп. Располагался он примерно на уровне глаз — Аполлинария, разумеется, встала, чтобы рассмотреть его получше — и выступал из стены совсем немного, но… Аполлинария готова была поклясться, что выражение лица у этого самого черепа чрезвычайно печальное, точнее, горестное. Это был очень грустный череп, и Аполлинарии тут же стало его жалко.
— Хотя постойте-ка, — произнесла Аполлинария. — Как, позвольте спросить, у черепа может быть какое-то выражение лица? Это же невозможно! Но почему, в таком случае, я, при взгляде на этот череп, ощущаю настолько сильную печаль?
Она снова села на свой стул, и задумалась. Раздумья её прервало появление официантки, которая вышла из дверей кафе, и принялась меланхолично протирать свободные столики.
— Извините, — несмело начала Аполлинария. — У вас там, в стене… ну, череп. Это нормально? Или… я, кажется, неправильно выразилась. Вы ведь про это знаете, да? Вон там, в пространстве между ставнями, над двухместным столиком.
— А, это? — равнодушно спросила официантка. — Ну да, это череп. Ещё нога есть, чуть подальше, вон, видите? — она указала тряпкой куда-то в сторону, и Аполлинария увидела, что в стену дома, рядом с углом, действительно вмонтированы кости. Хотя слово «вмонтированы» тут не очень подходило. Кости, равно как и череп, представляли единое целое со стеной, были погружены в неё, и виднелись совсем немного.
— Как же такое получилось? — спросила Аполлинария.
— Да была тут одна балерина, — с презрением ответила официантка. — Расфуфыренная дамочка, вся такая фу-ты ну-ты. Ну, и во время Большого Летнего праздника решила себя показать. Как она умеет вращаться на одной ноге. Вот, довращалась, — она усмехнулась. — С такой силой впечаталась в стену, что в ней и осталась. Частично. Тут голова, а там нога.
— Это очень печально, — покачала головой Аполлинария.
— Да уж, веселого мало, — согласилась официантка.
— А давно это случилось? — спросила Аполлинария.
— Очень, — официантка снова зевнула. — Я уже даже не припомню точно, когда.
— Кажется, ей грустно, — заметила Аполлинария.
— Ну а как же. Конечно, грустно. Чего хорошего, вот так в стене-то торчать, — хмыкнула официантка, и снова принялась протирать столики.
— Может быть, ей можно как-то помочь? — спросила Аполлинария. Официантка искоса глянула на неё, и сказала:
— По слухам, тело её хранится у продавца редкостей, в лавке, неподалеку. Хотя сама я не знаю, не видела. Но люди говорили.
Фарфоровая балерина на витрине! Аполлинария нахмурилась. Так вот оно что. Значит, это её тело? Но, в таком случае…
— Почему же вы не помогли ей, раз про это знаете? — спросила Аполлинария.
— Дорогуша, сама подумай, зачем мне ввязываться в такое? — прищурилась официантка. — Совершать ради этой танцорки восемь оборотов — уж простите-извините, но дуру в другом месте поищите, — она хихикнула. — К тому же… ай, нет, не буду рассказывать. В общем, не моя это печаль. Торчит она тут себе, и торчит, и пусть дальше так же. Мне никакого дела нет. Грустно ей? Ну и пусть. В следующий раз думать будет.