Екатерина Белая – Тайна от Бывшего (страница 47)

— Условия здесь может выдвигать только Владимир Борисыч, — усмехается амбал. — А ещё он отдаёт приказы, которые сразу исполняются. У меня приказ — доставить тебя к столу. Выбирай — идёшь ногами или я тебе помогаю.

Глядя в наглое лицо, понимаю, что мордоворот не шутит. Не пойду сама — меня потащат силой. Поэтому чтобы не усугублять ситуацию, волочу ноги к выходу и в сопровождении громилы спускаюсь в просторную столовую, где за накрытым столом уже восседает Владимир.

— Сядь поешь, — звучит его приказной тон.

Молча приземляюсь за другой конец стола, чтобы сохранить максимальную дистанцию. Тут же рядом появляется какая-то женщина и профессионально сервирует передо мной тарелки с блюдами и приборы. А закончив, она исчезает так же незаметно, как появилась.

Смотрю на еду и сглатываю ком тошноты.

Я не смогу проглотить ни крошки даже под угрозами. От нервного напряжения желудок свернулся в узел.

— Если ничего не нравится, тебе могут приготовить то, что скажешь, — сообщает Владимир. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно.

— Отпустите меня, — вскидываю на него умоляющий взгляд. — Пожалуйста.

— Нет, — режет он, мрачнея. — И советую больше не касаться этой темы. Ешь.

И сам принимается за еду, поглядывая за мной исподлобья.

Вступать в конфликт с человеком, от которого зависит моя судьба, глупо. Поэтому беру вилку и для вида ковыряюсь в тарелке.

На какое-то время в столовой воцаряется тишина, нарушаемая звуками приборов.

— Вы сказали, что мы встречались однажды, — не выдерживаю напряженную обстановку. — Когда это было?

— В день смерти твоей матери.

Его ответ выбивает воздух из лёгких.

Беру несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями, и продолжаю диалог:

— Мне было три года. Я не помню себя в том возрасте и… — с силой сжимаю вилку, ощутив горечь в горле, — маму тоже не помню.

— Потерять мать в таком возрасте — хреново. Но против судьбы не попрёшь, — рассуждает Владимир. — Я, кстати, сам детдомовский и не понаслышке знаю, что такое тоска по родителям.

— Сочувствую вам.

— Не надо, — качает он головой и скалится. — Сиротское прошлое подарило опыт, который помог мне выжить. И я скорее всего был бы плохим сыном, поэтому всё к лучшему. Всё сложилось правильно.

— Дети не должны расти без родителей. В этом нет ничего правильного.

— В целом — согласен с тобой. Возможно, именно поэтому я так и не завёл своих детей. Ходить под пулями было бы в разы сложнее. А так — смерть не страшна. Если сдохну, никто плакать не будет. — Он замолкает, погружаясь в свои мысли, но потом вдруг неожиданно меняет тему: — Вера была яркой девушкой. — Ловлю на себе изучающий взгляд. — И внешне и по характеру. Она горела огнём. Любила жизнь. Красавица была, глаз не оторвать. Я никогда не видел таких. Влюбился в неё с первой встречи.

— Вы… — запинаюсь, — были влюблены в мою маму?

— Так удивляешься, будто не понимаешь, о чём речь. В зеркало давно смотрелась? Ты ведь её копия.

— У нас есть сходство, но мама… она другая…

Хочу сказать, что она гораздо красивее и ярче, но Владимир перебивает:

— Вы с ней похожи один в один. Я как будто на Веру сейчас смотрю.

— Но я — не она.

— И я пытаюсь уложить это в голове. Но крыша едет, — он наливает себе что-то в стопку и залпом выпивает. — Я когда тебя по ящику увидел, чуть инфаркт не схватил. Думал, тронулся окончательно.

Вспоминаю про интервью, которое давала журналистам на городском празднике, и морщусь. Мне до сих пор стыдно за свой позор на камеру.

Но это не идет ни в какое сравнение с пониманием того, что я привлекла внимание Владимира. Человека, который был влюблён в мою маму. И который немного помешан на этой теме. А может и не немного…

В любом случае — ситуация патовая. Ведь в данный момент я вовсе не гостья в его доме, а заложница.

— Я из-за этого здесь? — решаюсь спросить. — Из-за сходства с мамой?

— Нет. Это не имеет ничего общего с моей изначальной целью. Даже если бы ты была копией своего отца, то всё равно сидела бы сейчас здесь, — звучит твёрдый ответ. — Я в первую очередь бизнесмен, а уже потом всё остальное. Да, я любил Веру, но она выбрала не того человека, что было ошибкой с её стороны. Выбрала бы меня — была бы жива до сих пор.

— Мама разбилась на машине. Это случайность!

— Да-да, — ухмыляется Владимир. — Хорошая сказочка. Только никакой аварии не было.

— Как это не было? Новость освещали по всему миру. Есть доказательства. Свидетели…

— Я устал, — резко перебивает он, поднимаясь из-за стола. — Возвращайся в комнату, — и, плеснув в стопку той же жидкости, он снова опрокидывает содержимое в себя. — На днях планируется важное мероприятие. Мне нужно собрать мозги в кучу. Поэтому веди себя тихо и не раздражай меня.

Не слышу его, пребывая в смятении от нашего разговора о маме. Хочу вернуться к теме про аварию, которой якобы не было. Но не успеваю даже рта раскрыть.

Позвав охранника, Владимир быстро покидает столовую, прихватив с собой бутылку спиртного.

То, что мой похититель не равнодушен к алкоголю, сильно тревожит.

У меня даже нет сомнений, что пьяный Владимир куда более опасен, нежели трезвый. Поэтому, вернувшись в комнату, я стараюсь вести себя очень тихо и молюсь, чтобы посреди ночи ко мне никто не ворвался.

Моя расшатанная психика подкидывает ужасные картинки, и я паникую, накручивая себя всё больше и больше. Но, как оказывается — напрасно.

До самой поздней ночи в доме царит тишина, будто я в нём совершенно одна. Не слышно ни звуков, ни шагов. И это немного успокаивает.

Но я всё равно остаюсь начеку.

Устроившись в кресле напротив двери, стараюсь не поддаваться усталости и слежу за входом. Но в какой-то момент отключаюсь, проваливаясь в сон.

В сознание возвращаюсь лишь утром. Уставшая и разбитая. Словно вообще не спала.

Не обращаю внимания на ломоту во всём теле и уже привычную легкую тошноту. Меня волнуют вещи поважнее.

В первую очередь я переживаю за папу. Он и так слишком слаб, а новость о моём похищении просто добьёт его.

Что вообще нужно Владимиру от моего отца? Какие цели он преследует? Чего хочет добиться? А если не добьётся — что в таком случае ожидает меня?

Сотни вопросов стучат в голове и усиливают мою нервозность, сводя с ума. И чем больше проходит времени, тем больше я нервничаю.

Хотя на протяжении дня меня особо никто не беспокоит. Только охранник, который молча приносит еду и сразу уходит.

А когда вечером он приносит мне ужин, я чувствую облегчение. Ведь это значит, что мне не придётся спускаться к столу и терпеть общество Владимира.

Но я в корне меняю своё мнение спустя несколько дней, которые проходят в абсолютной изоляции.

Тишина, оторванность от жизни и неизвестность атрофируют страх. И во мне просыпается отчаяние, толкающее на необдуманные поступки.

— Я хочу поговорить с Владимиром, — заявляю, дождавшись очередного прихода охранника.

— Он занят, — летит безразличное. — Не до тебя сейчас.

— Тогда, может, вы мне ответите? — настойчиво интересуюсь. — Зачем меня здесь держат? Я имею право знать!

— У тебя тут нет никаких прав, девочка, — агрессивно кидает мордоворот. — Заруби себе это на носу и не отсвечивай. Придёт время — всё узнаешь.

И время приходит тем же вечером. Когда в комнату заваливаются два здоровых амбала, которые выводят меня из дома и запихивают в один из черных джипов.

Владимир тоже выходит из особняка. Он садится в другую машину, и после этого мы выезжаем с территории дома, держа курс в сторону города.

Теряюсь в догадках и боюсь даже предположить, что будет дальше.

Сопровождающие охранники игнорируют мои вопросы, лишь многозначительно переглядываясь. Отчего я паникую ещё больше. Но когда вижу, куда мы в итоге приехали, волосы на моей голове приходят в движение.

Я ожидала от Владимира всё, что угодно. Но то, что он притащит меня в «Бездну» — стало полнейшей неожиданностью.

— Зачем мы здесь? — взволнованно спрашиваю, когда меня силой вытаскивают из машины и подводят к нему. — Что это значит?