Екатерина Баскова – В поисках Гайдара: человек, который так и не успел состариться (страница 5)

Постепенно становилось ясно, что перед читателями появляется не просто ещё один автор революционной эпохи. В литературе рождался писатель, которому предстояло найти собственную тему. Эта тема была значительно шире гражданской войны, значительно шире революции и даже шире детской литературы. По существу, Гайдар всю жизнь будет писать о человеке, который впервые сталкивается с ответственностью, учится отличать добро от зла и пытается сохранить себя в мире, который оказывается сложнее детских представлений о справедливости. Но до полного осознания этой темы было ещё далеко. Впереди писателя ждала книга, в которой он, возможно сам того не желая, рассказал о себе значительно больше, чем собирался. Эта книга называлась «Школа».

Школа

С этого всё и началось

Есть книги, которые десятилетиями лежат у всех на виду, но по-настоящему открываются только тогда, когда перестаёшь смотреть на них как на «правильные» и начинаешь читать как на живые. Со «Школой» у меня именно так. Слишком долго её воспринимали либо как образцовую повесть о взрослении в революционное время, либо, наоборот, как очередной советский текст, который давно пора убрать на полку вместе с прочими пыльными реликвиями эпохи. А между тем книга эта куда хитрее, глубже и, если угодно, опаснее, чем кажется с первого взгляда.

Потому что «Школа» — это не просто история Бориса Горикова. Это история самого Аркадия Гайдара, спрятанная на самом видном месте.

Даже фамилия героя здесь выбрана не случайно. Не Голиков, а Гориков — всего одна переставленная буква, едва заметный сдвиг, словно автор чуть прикрыл лицо рукой, но не ушёл в тень. Это очень гайдаровский ход: не сказать в лоб «это я», но и не отдалить себя от героя настолько, чтобы читатель перестал чувствовать внутреннее сходство. И если держать эту деталь в голове, вся повесть начинает дышать иначе. Перед нами уже не отвлечённый мальчик из нужной эпохи, не собирательный подросток на фоне исторического перелома, а сам Гайдар — ещё молодой, ещё не ставший тем Гайдаром, которого потом будут изучать, пересказывать, упрощать и выхолащивать, но уже узнаваемый в каждой интонации, в каждом резком повороте судьбы, в каждом болезненном столкновении с жизнью.

Сюжет у повести на первый взгляд довольно прост, и в этом как раз её коварство. Начинается всё не с выстрелов, не с подвигов, не с громких слов о революции и гражданской войне, а с тихой, почти сонной жизни провинциального городка, где, кажется, ничто не обещает катастрофы. Город этот живёт медленно, по старинке, в садах, в заборах, в прудах, в мелких заботах, в однообразном течении дней. Именно таким мир и видит Борис в начале — не как арену великой истории, а как пространство детства, где важны двойки в училище, споры с матерью, игры с друзьями, попытки удрать на фронт, разговоры о чём-то далёком и ещё не по-настоящему страшном. И в этом начале есть особенная ценность, потому что Гайдар не торопится сразу швырнуть героя в мясорубку времени. Он даёт почувствовать, что детство у Бориса всё-таки было, что оно существовало — со своими глупостями, восторгами, обидами и мальчишескими фантазиями.

Но именно здесь, в этой внешней тишине, уже заложено то, что потом развернётся во всю силу. Борис растёт, по сути, сам по себе. Отец его — солдат, всё время где-то вовне, в большом и тревожном мире, мать занята, и мальчик предоставлен самому себе куда больше, чем должен быть предоставлен ребёнок. Это важнейшая деталь, потому что она потом отзовётся не раз: Гайдар с самого начала показывает героя как человека, который привык жить без твёрдой опоры. Ещё не в одиночестве, но уже без того надёжного взрослого круга, который объясняет, направляет, удерживает. Он смотрит на мир снизу вверх, жадно, внимательно, но разъяснить ему этот мир толком некому. А когда вокруг начинает шевелиться история, это отсутствие взрослого, ясного, надёжного голоса становится особенно ощутимым.

История входит в повесть не маршем, а сквозняком. Сначала это отдельные приметы времени, почти случайные на первый взгляд: пленные австрийцы, разговоры взрослых, смутные толки о революции, о богатых и бедных, о справедливости, о царе, о войне, которая где-то идёт и вроде бы касается всех, но для ребёнка всё ещё остаётся одновременно и реальной, и далёкой. Борис впитывает всё это жадно, как впитывают дети любую новую и тревожную информацию, но не может сложить из неё цельную картину. Он ещё не понимает сути происходящего, но уже чувствует его тяжесть. И здесь Гайдар очень точен: подросток в такие времена живёт не в мире готовых смыслов, а в мире обрывков, намёков, чужих слов, которые звучат громко, но не складываются в ясность.

Вот почему так важны для первой части повести все эти, на первый взгляд, мелкие события: школьные неприятности, мальчишеские игры на прудах, неудачные побеги на фронт, рассказы о знакомых, наблюдения за городом, за его тихой, ещё не разорванной жизнью. Это не затяжное вступление и не бытовая подкладка ради правдоподобия. Это та самая почва, из которой потом вырастет всё остальное. Потому что без этой «тихости» невозможно почувствовать, насколько страшным и резким окажется дальнейший слом. Без этого мирного, чуть сонного, чуть наивного начала не будет понятно, что именно и в каком месте в Борисе обрывается.

И здесь же появляется одна из самых важных фигур всей повести — Галка. Пока ещё не как центральный человек в судьбе Бориса, а как тёплая, живая, почти домашняя фигура, к которой тянутся дети. Учитель, которого любят не за лозунги и не за правильные слова, а за то, что он с ними настоящий. Он возится с ребятами, учит их мастерить, ходит с ними в лес, на рыбалку, существует рядом с ними не как официальный наставник, а как человек, которому они верят. И это доверие потом окажется важнее любой политической программы.

Вообще, одна из самых сильных вещей в «Школе» заключается в том, что Гайдар почти нигде не врёт о механизме подросткового выбора. В учебниках и методичках потом будут писать о становлении сознания, о выборе стороны, о классовом чутье, о формировании убеждений. В самой повести всё куда честнее, а потому и интереснее: мальчик тянется не к идее, а к человеку. Не теория ведёт его в революцию, а симпатия, доверие, почти детская потребность найти рядом взрослого, который кажется настоящим. И вот это невероятно важно. Потому что именно здесь «Школа» перестаёт быть плакатом и становится литературой.

Чем дальше движется повествование, тем сильнее чувствуется, как мир Бориса начинает расползаться по швам. Старые слова ещё не умерли, новые уже кричат со всех сторон, город, ещё недавно тихий и патриархальный, заполняется непривычной суетой, беженцами, слухами, политическими группами, митингами, разговором, который идёт сразу на тысяче языков и в котором подростку почти невозможно разобраться. Взрослые и сами не всегда понимают, что происходит, а ребёнок и подавно. Борис мечется между услышанным, пытается задавать вопросы, ловит интонации, всматривается в лица, но вместо ясности получает только нарастающий внутренний шум. И именно это состояние — не понимание, а ошеломление историей — Гайдар передаёт с поразительной точностью.

Потому что в реальности большие эпохальные перемены редко выглядят для подростка как стройная цепь событий. Они выглядят как лавина обрывков. Как митинги, где говорят много и непонятно. Как люди в красных и чёрных рубахах. Как вчерашние знакомые, внезапно ставшие страшно серьёзными. Как слово «свобода», которое повторяют все, но каждый, кажется, понимает по-своему. И в этом хаосе Борис ищет не столько политическую истину, сколько хоть какую-то точку опоры.

Вот с этого, собственно, всё и начинается. Не с осознанного выбора, не с героического порыва, не с мгновенного взросления, а с медленного, тревожного вхождения ребёнка в мир, который уже начал ломаться, хотя он сам ещё не умеет назвать эту ломку своими словами. Именно поэтому первая часть «Школы» так важна. Она не просто вводит нас в сюжет. Она показывает, каким был Борис до того, как история взяла его за горло. И если дальше мы увидим мальчика, который будет стрелять, терять, ошибаться, брать на себя слишком много и слишком рано взрослеть, то здесь мы ещё успеваем застать его в том хрупком состоянии, когда детство вроде бы продолжается, но уже обречено.

Тот, кто оказался рядом

В «Школе» нет того привычного момента, когда герой вдруг всё понимает, внутренне выпрямляется и осознанно выбирает сторону — с ясной формулировкой, с твёрдым убеждением, с ощущением собственной правоты. И это, пожалуй, одна из самых честных вещей в этой повести. Потому что в жизни всё происходит иначе: не через озарение, а через притяжение, не через идею, а через человека.

Таким человеком для Бориса становится Галка.

Он не производит впечатления вождя и уж точно не похож на того, кто способен «обратить» кого-то в свою веру. В нём нет ни демонстративной серьёзности, ни тяжеловесной убеждённости, ни желания говорить громко и убедительно. Он не объясняет мир, он просто в нём живёт — рядом с мальчишками, среди их шумных компаний, в их привычных делах, и именно это, а не какие-то слова, делает его значимым. Его любят не за правильные речи, а за то, что он свой, за то, что с ним можно не притворяться, за то, что он не отталкивает и не давит.