Екатерина Барсова – Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (страница 718)
Обычно мы спорили о том, кому достанется вся слава или большая куриная ножка. И ни разу о чем-то столь… ну, титаническом.
— Вал, — говорит он, и на лице его проступает усталость, как у мамы, когда она находила одну из припрятанных фляжек Ба.
Я понимаю, что Джейми может просто сказать нет, уйти с арены, будучи уже не тем братом, которого я помнила, а более тусклой и мрачной версией самого себя. И пусть мне грустно видеть его таким, но это подтверждает, что я на правильном пути. Наши судьбы связаны, поэтому, когда он теряет равновесие, я должна поддержать его твердой рукой. Разве Ба не говорил нам, что один сапог направляет другой и что, когда один сбивается с пути, второй должен вытащить напарника на верную дорогу?
Корабль резко дает крен. Мне удается удержать равновесие даже на каблуках, но Джейми рассеянно хватается за стойку кровати.
Он замечает мою пренебрежительную усмешку и кривится. Вспомнив о своих товарищах, застывших в разных частях каюты, он выпрямляется и кидает на них свирепый взгляд, словно спрашивая:
— Мы не просто идем каждый своей дорогой. Если ты проиграешь, ты вернешься в Лондон. Деньги я найду.
Я издаю лающий смешок, ожидая завершающей фразы, которая так и не звучит. Если я хочу, чтобы Джейми вступил в игру, придется поставить что-то не менее важное. Лондон — это мое прошлое. Мое будущее — Америка. Могу ли я позволить себе ставить на кон собственную судьбу? Но как же мне не сделать этого? Если комета Галлея пролетит, больше ты ее в своей жизни не увидишь.
В два шага я подхожу к нему и протягиваю кулак. Он опускает свой сверху — этот жест означает скрепление пари.
— Удачи, сестренка. Сегодня ты обедаешь вместо меня.
— Я думала, мы пообедаем вместе.
— Появление лишнего человека за столом будет выглядеть подозрительно, к тому же я отлично позавтракал. — Из своего вещмешка он достает запасную форму и с усмешкой швыряет мне. — Думаю, я пока возьмусь за те шезлонги.
По крайней мере он не собирается мне поддаваться. Я уже подумываю тоже пропустить обед и заняться подготовкой.
— Ну, если ты так переживаешь… — подначиваю я.
Он смеется, не принимая подачу.
— Бо отведет тебя в обеденный зал. И, парни, — он чуть сдвигает шапочки мальчишек, — не теряйте запал.
Затем выскальзывает за дверь.
После того как Джейми уходит, меня и Бо накрывает неловкое молчание, прерываемое лишь шлепаньем тапочек по полу. Порыв соленого ветра из иллюминатора летит мне в лицо.
— Мы ждем снаружи, — ворчит Бо.
Винк аккуратно ставит свои тапочки под кровать, в то время как Олли просто скидывает свои у раковины. Обувшись, они направляются следом за Бо к выходу. Но перед дверью Олли приседает, зацепившись взглядом за что-то на полу.
Когда он поднимает ко мне лицо, все веселье с него исчезает, словно стертое тряпкой.
— Что там?
На полу лежит перо. Я поднимаю его, маленькое белое перышко, бывшее частью пучка на шляпке. Наверное, я сломала кончик одного их длинных перьев, прикалывая вуаль к краю.
Олли кидает на Винка один из тех взглядов, которыми награждают друг друга, когда стоят на улице с корзиной для пикника и слышат раскаты грома.
— Оно указывало на двенадцать часов, — шепчет он.
Я машу перышком перед лицом Олли, он подается назад, чуть не кувыркнувшись через голову, и скрывается за дверью.
11
Винк и Олли идут по бокам от меня, матроса Валоры, когда мы следом за Бо спускаемся на палубу ниже, в обеденный зал.
Джейми сказал, что лишний человек за столом вызовет подозрения. Но что насчет замены пассажира? Хотя Джейми считает, что это безопасно, а из нас двоих он более осторожный. Я натягиваю матросскую шапочку пониже на лоб.
— Мы тоже хотим участвовать в пари, — заявляет Винк. — Ириски в его кармане шелестят при каждом стуке слишком больших ботинок.
— Да, двое против одного нечестно. А мы с Винком можем считаться за одного человека.
При виде серьезных лиц мальчишек, повернувшихся ко мне, как подсолнухи к солнцу, сжимается сердце.
— Ну, а что вы умеете?
Они хмурят брови, перебирая в уме все свои скрытые таланты.
— Винк может полировать обувь, — выдает Олли.
Ботинки Винка, с ободранными носами и трещиной на боку, похоже, залитой клеем, свидетельствуют об обратном.
— Олли знает, как изобразить пуканье под коленками.
Остановившись посреди коридора, Олли сует руку в штанину, а затем прижимает ладошку чашечкой к задней части коленки, издавая целую симфонию метеоризма. Винк вносит свою лепту, используя более традиционную подмышку.
Бо с сомнением оглядывается.
— Да, в самый раз. Это точно заставит людей раскошелиться.
— Не лезь не в свое дело, — рычит Винк.
— О! — Олли бьет себя по щекам. — Мы можем помочь тебе запустить тотализатор, как в обеденном зале. Даешь шиллинг и получаешь шанс выиграть кучу денег.
Я фыркаю. Это все равно, что сесть на прямой экспресс в каталажку.
— Люди решат, что мы хотим просто вытрясти из них денежки. Но мне нравится ваш энтузиазм. Хорошо, я вас беру.
Оба начинают скакать, как козлята. Олли даже щелкает каблуками.
— Я посвящу вас в наш план после обеда. Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь подслушал наши секреты.
Идущий впереди Бо качает головой.
Обеденный зал разделен на женскую и мужскую половины, но семьи встречаются на обеих. Длинные столы красного дерева накрыты белыми скатертями, на которых стоит настоящий фарфор, рядом с каждым местом — отдельный стул, а не общие скамьи, как это обычно бывает в пабах.
На задворках, в самом дальнем от окон углу, сочетанием темных голов и светлых матросских форм выделяются четыре фигуры. Меня не удивляет, что китайцам отвели худшие места. Кстати, как человеку, пытающемуся не привлекать внимания, мне это на руку. Я напрягаюсь, заметив грубияна Фонга, с аппетитом закидывающего в рот еду, в то время как Тао лишь принюхивается к содержимому своей тарелки. Его коса водопадом струится по спине.
Нас провожают взгляды, полные открытого неодобрения, и под ними я словно уменьшаюсь. Одна женщина даже прикрывает нос салфеткой, когда мы идем мимо. Это не особо отличается от нашей жизни в Лондоне — просто ударная доза презрения вместо нескольких ежедневных капель. И все же меня охватывает смутное чувство разочарования, отчего я лишь глубже натягиваю шапку. Несмотря на то что мы пассажиры одного корабля, мы вовсе не равны.
Двое матросов-китайцев, которых я еще не видела, оба приблизительно двадцати лет от роду, пытаются завязать беседу с семьей русских, сидящей рядом, — супругами и их розовощекой дочерью моего возраста. Один из матросов, жилистый парень со смеющимися глазами, изображает швыряние угля лопатой, а русские смотрят на него. По крайней мере, их, похоже, наше присутствие не раздражает.
Заметив наше приближение, оба парня встают и идут к нам. Я ощущаю укол беспокойства. Это не должно меня волновать, но я надеюсь, что эти двое примут меня, в отличие от Бо и Фонга.
Жилистый парень переплетает свои узловатые пальцы у груди и кланяется.
— Рад встрече, уважаемая сестрица Валора, — радостно провозглашает он по-кантонски. — Ты точь-в-точь как одна из нас, узкоглазых. — Последнее слово он произносит по-английски, заставляя меня усомниться, правильно ли я его расслышала. «Узкоглазый» — слово, которым называют любого китайского мужчину, не обращая внимания на его внешность. — Я Барабанщик, а это — Минг Лаи. — Он кивает на своего товарища, невысокого парня, с лысой головой и открытым, честным лицом.
— Джейми повезло иметь такую преданную сестру, — говорит Минг Лаи глубоким баритоном, напоминающим звук, который получаешь, подув в спиральную раковину.
Я немного успокаиваюсь.
— Спасибо. — Если бы только Джейми так думал. — Ты играешь на барабане? — спрашиваю я у Барабанщика.
Он — настоящий сгусток энергии — переминается с ноги на ногу, словно в голове у него звучит музыка.
— Он играет на любой поверхности, — отвечает Минг Лаи.
Его основательность прекрасно дополняет неуемную энергичность Барабанщика.
— Вроде этой, — не теряется Барабанщик, отстукивая пару тактов прямо на голове приятеля, прежде чем тот успевает увернуться. — Полагаю, ты уже знакома с Тао и Фонгом. Они не говорят по-английски.
— Ты тоже не говоришь, — замечает Минг Лаи.
— Да уж получше тебя.
Тао поднимается со своего стула. Его борода-сосулька прыгает вперед, когда он отвешивает поклон.