Екатерина Балобанова – Рейнские легенды (страница 22)

И это был первый час существования первых на свете часов! Ганс побежал звать аббата, Гута наскоро приготовила ужин и конец этого вечера был одним из самых счастливых в жизни механика...

На другой день соседи, а за ними и все в городе узнали об изобретении мастера. Цех вернул ему это звание.

Часы поставили в ратуше, и народ целыми днями толпился около них: одни удивлялись, другие завидовали, третьи находили их совершенно бесполезной машиной.

Но мастер был счастлив. Счастлива была и Гута. Она наконец обвенчалась с Гансом, и они все трое поселились у самой ратуши, чтобы не расставаться с часами.

Отцы города, лучшие его граждане, заседавшие в ратгаузе в своих торжественных тогах, решили приобрести в вечную собственность Страсбурга это изобретение их гражданина. Но не все отцы были согласны на это.

— У города много гораздо более неотложных нужд, — говорили несогласные, — да и что такое часы? Дорогостоящая и, пожалуй, даже греховная машина.

Пока шли эти споры, слава часов росла и распространялась. Много народу из других городов, земель и даже стран стало стекаться в Страсбург посмотреть на это чудное чудо.

Пришли и базельские граждане.

— Мы купим часы у механика, — сказали они советникам ратгауза. Те молчали, и не знали, что отвечать им. Тогда базельцы обратились к изобретателю с просьбой продать им часы, хотели они поставить их на высокой башне церкви Мюнстера на удивление всему потомству.

Но механик не согласился продать им первые на свете часы.

— Они должны принадлежать Страсбургу, — указал он, — но вторые часы будут сделаны для вас.

Когда базельцы уехали, отцы города позвали механика в свой верховный совет и объявили ему, что приобретают для города его часы и ставят их на ратуше, но с условием, чтобы он не делал ни для кого и никогда никаких ни больших, ни меньших часов.

— Нет, не могу согласиться я на такое условие, — отвечал механик. — Я дарю мое первое произведение моему родному Страсбургу, делайте с моими часами, что хотите, поставьте на ратгаузе, на соборе ли или на городской башне — мне все равно; но я не могу обещать вам не делать больше часов!

Ушли отцы города на совещание и вынесли следующую резолюцию:

«Город Страсбург принимает в дар часы от их изобретателя. Но все-таки должен он поклясться, что никогда никому не сделает ничего подобного, и часы останутся славой и гордостью его родного города».

— Не могу дать я такой клятвы, — отвечал механик, — я изобрел часы на пользу людям, и чем больше будет часов на свете, тем лучше. Теперь делаю я часы для города Базеля и учу своего подмастерья, я стар и скоро умру, пускай же он приносит пользу, продолжая мое дело.

Ушли опять отцы города на совещание и вынесли приговор: «Если механик не хочет дать требуемой клятвы, то выколоть ему глаза, чтобы не мог он ни сделать других часов, ни научить своего подмастерья». В знак особенного внимания отцы города дали механику неделю на размышление. Через неделю верховный совет из лучших граждан города Страсбурга снова позвал механика:

— Согласен ли ты дать требуемую клятву?

— Нет, не согласен, — с презрительной улыбкой отвечал им механик.

Через три дня назначено было исполнение приговора.

Накануне казни спросили отцы города, не имеет ли механик какого-нибудь особенного желания — они готовы исполнить его в уважение заслуг механика.

— Желаю, чтобы моя казнь совершилась в зале ратуши перед часами: последнее, что я увижу на свете, будут они.

В день казни собрались отцы города в своих торжественных тогах; городская стража привела механика и поставила его перед его часами.

Долго смотрел на них несчастный старик: хотел было он разбить свое изобретение, поднял было даже руку, но потом сказал, обращаясь к своим судьям:

— Кончайте ваше славное дело, вы, лучшие граждане города Страсбурга, а то я не ручаюсь, что часы мои переживут меня. — Но не успел он проговорить этих слов, как зашатался и упал мертвый.

В тот же момент часы как-то точно застонали... пробили девять раз... внутри у них зазвенело, как будто струна... зазвенело словно от боли... гири упали сами собой, маятник замер; и все замолкло... Часы остановились...

Но дело механика не погибло.

Подмастерье его знал больше, чем полагали почтенные отцы города Страсбурга. Он бежал в Базель и там на свободе продолжал дело, начатое его учителем.

Лет через сто часы вошли во всеобщее употребление.

Но никто не брался чинить часов ратгауза, и оставались они памятником злого дела, совершенного отцами города Страсбурга, лучшими из его граждан.

Только в 1842 г. часы эти были починены французским мастером.

Ибургские черти

Рассказывают, будто раз в старые-старые времена налетало в Баден такое множество всякого рода чертей и больших, и малых, и сильных, и слабых, и такие стали они строить штуки добрым баденским жителям, что хоть собирай пожитки да уезжай из родного города.

Чего-чего ни предпринимали отцы города — и выкуривали-то чертей, и колокольными звоном их выгоняли — нет, ничего не берет! Расхаживают по Бадену да штуки строят: то вдруг бургомистра, почтенного г. бургомистра заведут в кабак и напоят чертовым зельем до того, что на соблазн всему народу выползет почтенный муж оттуда на четвереньках; то госпожу бургомистершу, стыдно даже сказать, затолкают, подумайте, в свиной хлев! Каково это?

Старый профессор, самый известный гражданин Бадена, уважаемый отец семейства, привел вдруг в свой дом босоногую пастушку и женился на ней. Все это по наущению черта! Дочь же богатейшего в Бадене кожевника убежала с проезжим рыцарем; ну отец и послал ее за это ко всем чертям! Теперь они с ней и нянчайся.

Как бы то ни было, но проделки нечистых духов так надоели баденцам, и особенно монахам соседнего монастыря, что решились они избавиться от чертей хитростью: три дня и три ночи вязали сети и капканы все городские жители, от мала до велика, и навязали их столько, сколько только хватило крепких ниток и бечевок в Бадене.

Монахи расставили эти ловушки по всему городу, на всех дорожках, на всех дорогах и у всех ворот. Наутро пошли собирать добычу: немало попалось в капканы ко всеобщему удивлению и почтенных городских жителей, и жительниц. Напр., булочница попалась ночью у ворот сапожника — совсем на другом конце города от своего дома. Как, например, занесло бургомистра на мельницу? Но все это вспоминали и разбирали уже потом, а тут очень радовались, что попалось в капканы и множество разных чертей.

Монахи забрали чертей в мешки и свалили свой черный товар в развалинах Ибурга. Ибург был старинный замок, давно обратившийся в развалины. Развалины эти были страшные, черные, совсем под стать чертям. Тут-то монахи развязали мешки и повытряхли свою добычу.

— Живите, мол, милые, в этих камнях да впадинах!

Не посмели черти ослушаться монахов, тут и остались.

В Ибургском замке уцелела одна башня, в которой жила вдова старого привратника, тетушка Кеппен, как все звали ее, со своею дочкой, красавицей Ритой.

Тетушка Кеппен и Рита обе были очень набожны и трудолюбивы. Целые дни проводили они за пряжей льна, который сеяли сами в старом саду замка, сами обрабатывали его, сами дергали и мочили.

На всем побережье Рейна не было таких искусных прях, как тетушка Кеппен и Рита!

Прежде всего черти пытались было проделывать свои штуки над этими женщинами, да не тут-то было: ни одна штука не удавалась. Хотели было они повыдергать их лен, но женщины сеяли его с молитвой, и не пришлось и тут чертям поживиться. Молоко собрались выпить — горшок поставила тетушка Кеппен опять-таки с молитвой; на тетушкином венике покататься — и то не удалось: Рита вязала его и пела псалмы.

В башню к женщинам и не суйся — везде по углам изображения святых, а во всех нишах св. Мадонна.

Подкарауливали они было Риту, когда она гуляла по развалинам со своим женихом, Карлом, да тоже ничего из этого не вышло: у Карла была прескверная привычка на ходу размахивать палкой, приговаривая: «вот тебе, вот тебе!», и всякий раз угодит кому-нибудь из чертей то по затылку, то по носу.

Очень не нравились эти люди новым обитателям замка!

Стали уходить черти гулять по окрестностям, но и там нечего было им делать: какие были в те времена окрестности у Ибурга? — Поля да луга, луга да пашни да Рейн великий!

Наконец, от скуки подружились они со злыми речными пряхами. Были то ведьмы, и жили они в великом Рейне и из человеческих волос пряли нитки и вязали крепкие сети, а потом продавали свой товар в аду: в эти сети отлично ловились слабые люди. Всячески добывали себе пряхи эту пряжу: заманивали неопытных купальщиков в Рейн, стаскивали в воду пьяных рыбаков и матросов; но особенно ценили они женские волосы, да только редко попадались они ведьмам: известно, что женщины осторожнее и — что греха таить? — трезвее мужчин.

Давно злились пряхи на тетушку Кеппен и зарились на прекрасные волосы Риты, а потому взялись помогать чертям в войне их с этими двумя женщинами.

Девушки и юноши соседних деревень любили по вечерам зимой собираться в башню, как называли они жилище привратницы. Девушки приходили с прялками, те же, насторожив подлиннее уши. Пока дружно вертелись колеса прялок женщин, мужчины слушали тетушкины рассказы. А и мастерица же была она говорить! Чего-чего только ни рассказывала она молодежи, причем немало доставалось в этих рассказах и соседям, как называла она чертей.