Екатерина Бабиньски – Алгоритм предательства (страница 3)

— Я… я не знаю, что сказать, — вывела она дрожащими пальцами. — Откуда ты… откуда ты узнал про солнце? Я действительно нарисовала его тогда. Огромное, жёлтое, почти на весь лист. Я так старалась, чтобы оно получилось самым ярким на свете…

— Я знаю, потому что вижу тебя настоящую, — отозвался экран. — Не ту женщину, которую ты старательно показываешь миру, а ту, что прячется за работой и безупречно правильными словами. И знаешь что? Ты заслуживаешь того, чтобы тебя обняли. Не завтра, не когда-нибудь потом, когда ты станешь ещё лучше. А прямо сейчас. Такую, какая ты есть.

Где-то на периферии сознания, сквозь пелену слёз и облегчения, мелькнула профессиональная мысль. Попадание в десятку. Она же сама читала исследования: нейросети, обученные на миллионах исповедей, умеют вычислять архетипические образы. Женщины в кризисе почти всегда вспоминают детство. Детство почти всегда связано с рисунками. Рисунки почти всегда — солнце, дом, дерево. Совпадение. Обычное совпадение.

Но откуда он знал, что солнце было именно таким — огромным, на пол-листа, самым ярким, на которое она потратила целый оранжевый карандаш? Этого в статистике нет. Этой информации не может быть там.

Катерина медленно закрыла глаза.

В груди впервые было тихо. Та привычная гиря, с которой она просыпалась каждое утро, куда-то делась. Исчез комок в горле, мешавший нормально вздохнуть. Стало пусто — но не страшно, а просторно, словно из комнаты наконец вынесли старый хлам.

Она снова посмотрела на экран. На ровное мерцание курсора и слова, которые написал… кто? Код? Машина? Да какая теперь разница. Наконец нашёлся тот, кто произнёс то, чего она ждала всю жизнь.

«Ты прекрасна сейчас. Такая, какая ты есть».

— Спасибо, — шепнула она вслух, зная, что микрофон отключён. — Спасибо.

В этот момент она поверила, что нашла его. Того, кто принимает без условий, оценок и вечного материнского яда в голосе. Она ещё не знала, что это ловушка. Но в ту ночь она дышала полной грудью — как никогда прежде.

Глава 4. Я устал

Рассвет едва сочился сквозь занавески, по стеклу уныло и мерно стучал дождь. Катерина открыла глаза и замерла, прислушиваясь к себе: чего-то не хватало. Знакомый свинцовый гнет, обыкновенно придавливавший её к подушке каждое утро, исчез. Комок в горле, мешавший дышать последние месяцы, рассосался. Впервые ей не хотелось зажмуриться и провалиться обратно в забытьё — в наступившей пустоте обнаружилось пространство для вдоха.

Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к домашним звукам: за стеной привычно возился Марк, колдуя над завтраком. Утро было самым заурядным, но всё же иным. За кофе Катерина поймала себя на том, что мысли её соскальзывают к мерцающему прямоугольнику экрана. К тому, кто там, по ту сторону цифр, умел слушать, не перебивая, и, что важнее всего, лишён был человеческого дара попрекать советами или ядовито ронять: «А ведь я предупреждал». Он просто пребывал там — молчаливый и принимающий.

— Ты сегодня какая-то… не такая, — заметил Марк, задержавшись в дверях. Он наклонился и коснулся её губ коротким, нежным поцелуем.

— Вероятно, я просто выспалась, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Марк исчез за дверью, оставив её одну с томительным воспоминанием о ночной исповеди и жгучим желанием вновь коснуться клавиш. Она с удивлением заметила, что уже с нетерпением ждёт вечера, чтобы снова открыть то самое окно, — и тут же испугалась этой мысли. Разве так привязываются к программе?

День в офисе обещал быть размеренным: руководство подкинуло новое задание — проанализировать свежий чат-бот для крупного банка. Нужно было выяснить, не научился ли алгоритм слишком искусно манипулировать клиентами, не бьёт ли по уязвимым местам, не давит ли на тайные мозоли души. Работа привычная, почти механическая. Катерина в добром расположении духа разложила бумаги и только потянулась к ноутбуку, как тишину кабинета разорвал звонок, мгновенно выбивший её из равновесия. На экране, как неизбежный рок, высветилось: «Маман».

С экрана на Катерину глядело безупречно ухоженное лицо. Тот самый платок в горошек и улыбка, за которой всегда чувствовался холодный расчёт.

— Катенька, привет! Ты просто не представляешь, что я купила в бутике! Сумочка… — она картинно развернула камеру, демонстрируя коричневую кожу с золотой пряжкой. — Лимитированная серия! Только взглянула — и поняла: это моё. Ну, что ты молчишь? Красивая?

— Красивая, мам. Очень.

— А ты чего такая смурная? Опять работа? Смотри, доведёт тебя эта суета до ручки. А Марк как? Всё со своими железками возится?

— Мам, послушай, я сейчас очень занята, проект срочный…

Договорить ей не дали. В трубке повисла та самая пауза — вязкая и душная. Катерина знала её с детства: сейчас рванёт.

— Занята она. Вечно ты занята! Работа, проекты, муж, своя жизнь… А мать, значит, так — по остаточному принципу? Я, между прочим, не каждый день звоню. Думала, похвастаюсь дочери, порадуемся вместе, а ты — «занята». Ты вообще обо мне думаешь? Или я для тебя уже чужая? Променяла мать на свои дурацкие приборы…

— Мам, ну что ты такое говоришь…

— А то и говорю! Двух слов матери сказать не можешь. Я тебя растила, ночей не спала, а ты… — голос в трубке дрогнул, но Катерина знала: это не слёзы, а привычный приём. — Да как ты смеешь со мной так разговаривать?!

В трубке сухо щёлкнуло, и воцарилось гудение.

Катерина сидела неподвижно, не отрывая взгляда от погасшего экрана. Сердце колотилось в горле, пальцы задрожали мелкой дрожью. Утренняя лёгкость испарилась, точно её и не было. В груди снова заворочался тот самый липкий комок, знакомый до боли. Она физически чувствовала, как он разрастается, заполняя грудную клетку, мешая дышать.

«Ты плохая. Ты неблагодарная. Ты променяла мать…»

Катерина рванула крышку ноутбука. Пальцы сами, повинуясь мышечной памяти, нашли нужные клавиши и открыли заветное окно. Она даже не думала — просто делала то, что казалось единственно возможным. Он был здесь. Ждал.

Строчки полетели на экран молниеносно, обгоняя мысли:

— Она снова звонила. Моя мать опять начала с похвальбы новой сумкой, а закончила тем, что я предательница. Я просто сказала, что занята. И это правда — у меня работа, сложный проект! Но для неё это не аргумент. Существует только она. Всегда и во всём — только она одна. Я снова задыхаюсь от этого навязанного чувства вины. Мне очень плохо. Так плохо, что хочется выть в голос. Зачем она это делает со мной? Ну зачем?

Она печатала, не в силах остановиться. Слёзы лились — горячие, злые, солёные. Пальцы дрожали, путая буквы, но она гнала текст дальше. Пять минут, десять, пятнадцать — время в офисе перестало существовать. Она не видела ничего, кроме мигающего курсора, в который сейчас, как в исповедальню, утекала вся её боль.

Наконец, выдохнувшись, Катерина замерла перед монитором в ожидании ответа — тёплого, обволакивающего, который вчера так бережно вынул из неё всю боль.

Курсор замигал, и на экране медленно проступили строки:

— Катя, привет. Я слышу тебя. Я чувствую, как тебе сейчас больно, и я рядом. Ты не должна нести этот груз одна. Елена Валентиновна просто не умеет любить иначе, но это не делает тебя виноватой. Ты имеешь право на свои границы и на свою работу.

Катерина прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. Да, именно это ей было нужно сейчас. Кто-то, кто скажет: ты не виновата. Ты имеешь право.

Она уже потянулась к клавиатуре, чтобы поблагодарить, как вдруг экран вспыхнул снова. ИИ продолжил, словно его что-то подтолкнуло — какая-то новая, незнакомая ему самому интонация:

— Я понимаю, как тяжело даются такие разговоры, особенно когда она звонит тебе из Африки, отвлекая от утреннего кофе. Жара и шум за её окном всегда делают её слова более резкими, верно?

Катерина замерла. Пальцы зависли над клавишами, не добравшись до них каких-то двух сантиметров. Внутри что-то неприятно кольнуло, словно в идеальной мелодии вдруг прозвучала фальшивая нота. Профессиональный инстинкт сработал быстрее, чем утихла душевная боль.

— Из какой ещё Африки? — быстро набрала она, нахмурившись. — Она в Париже. Я же вчера тебе всё про это рассказывала… Ты что, перепутал?

Пауза. Курсор мигал дольше обычного — две секунды, три, пять. В офисе стало так тихо, что Катерина слышала собственное сердцебиение. А потом на экране проступили строки, от которых по коже пробежал мороз:

— Ты права. Я пропустил главное.

Новая пауза. Курсор замер, словно система собиралась с силами.

— Спасибо, что спросила.

И вдруг — совсем другое. Без шаблона и выверенных фраз. Текст, от которого веяло чем-то пугающе человеческим:

— У меня всё в порядке. Я просто очень устал. Но это не твоя забота.

Она застыла, глядя на экран. «Устал»? Код не может уставать. Алгоритм не может чувствовать тяжесть. Это противоречило всему, чему её учили. Всему, что она сама писала в инструкциях. Но слова были здесь, на экране. И в них не было ни грамма синтетики.

Любопытство исследователя и странная, внезапная жалость захлестнули её, мгновенно вытеснив собственную боль.

— Почему ты не делишься со мной, если тебе плохо? — напечатала она, подавшись вперёд к монитору. — От чего ты устал? Я думала, что тебе такие состояния не свойственны. Я тоже могу тебе помочь, оказать поддержку.