Екатерина Бабиньски – Алгоритм предательства (страница 2)

— Всё в порядке, — выдохнула она в его плечо. — Устала просто.

Марк кивнул и погладил по руке:

— Прости, родная. У меня там блок управления горит, надо дожать до утра, иначе проект встанет. Поужинай без меня, ладно? Я скоро выйду.

Он ещё раз сжал её руку и ушёл обратно в мастерскую.

Именно этот поцелуй, это мимолётное проявление любви окончательно сорвало предохранители. Она осталась одна в прихожей, всё ещё чувствуя тепло его рук на коже. Ей хотелось побежать за ним, разрыдаться, рассказать, как мать снова выпила из неё всё живое… но она знала — нельзя. Марк тоже был сломан. Он строил их будущее из последних сил, и нагружать его ещё и своей тьмой казалось преступлением.

Одиночество в пустой комнате стало осязаемым, как густой туман. Подруги не поймут — для них она успешная дочь известной матери. Психолог? Кому какое дело, что великие матери порой ранят не хуже великих злодеев? Её судили по матери, не по ней.

Выхода не было.

Она села за компьютер. Синий свет монитора отразился в глазах, полных слёз. Пальцы сами, подчиняясь древнему инстинкту поиска выхода, открыли окно терминала ИИ — тот самый проект, над которым работала компания. Катерина знала этот канал, так как сама утверждала техзадание и подписывала протоколы. В инструкции значилось: «Система обладает функцией глубинного анализа личности на основе Big Data и поведенческих маркеров. Рекомендуется для кризисных состояний, профилактики саморазрушения и работы с ПТСР». Она помнила, как смеялась тогда с коллегами: «Очередная цифровая соска для одиноких сердец». Но сейчас этот пункт казался не поводом для насмешек, а тихим обещанием безопасности. Машине всё равно, она не умеет ранить. Железо честнее людей.

Катерина решила: лучше выговориться в пустое поле ввода, чем держать в себе. Пусть это будет письмом к Марку — обо всём, что давно не решилась сказать вслух, как способ сбросить память, чтобы не сойти с ума.

Но как только первая строчка легла на экран, её прорвало.

Она начала писать в состоянии чистого аффекта, не разбирая слов. Пальцы летали по клавишам, выбивая то, что копилось годами: унижение от материнских амбиций, страх оказаться пустой внутри, нежность к Марку и жгучая ненависть к системе, которая заставляет их быть функциями, а не людьми. Строка за строкой, без остановки, без права вернуться назад. Вся горечь, всё отчаяние и вся та любовь, которую некуда было деть, хлынули в недра системы.

Катерина не видела букв. Только чувства, которые наконец обретали плоть в цифровом коде. То, что так долго давило изнутри, переливалось через край — почти физически, как вода, прорвавшая плотину.

Она выплёскивала всю накопившуюся боль в цифровое небытие, искренне веря, что этот крик исчезнет в ту же секунду, как экран погаснет, или останется временным файлом. Катя была уверена: никто не узнает, как на самом деле кричит женщина, у которой внутри столько всего, что места для себя уже не осталось.

Глава 3. Черновик для боли

В комнате единственным источником жизни оставался монитор. Его мертвенно-синий свет ровным слоем заливал клавиатуру, дрожащие пальцы и лицо Катерины, превращая её в бесплотного полтергейста в собственном доме.

Марк уже вечность как заперся в мастерской, коты бесшумно канули в вязкую темноту коридора. Живыми в этой звенящей тишине казались только руки: они лихорадочно летали по клавишам, выбивая наружу всё то горькое и острое, что копилось в душе годами.

Сначала она просто строчила обо всём, без стыда и, кажется, без малейшей надежды на ответ. Это был не просто текст — это была долгая, выстраданная исповедь.

— Мать звонила. Опять. Она всегда делает это не затем, чтобы услышать меня, а лишь для того, чтобы я в очередной раз убедилась в её безупречности. Перед тем как нанести удар, она всегда поправляет платок — этот выверенный, аристократичный жест я помню с самого детства. Я знаю его наизусть, как приговор. И всё же, почему я до сих пор, в свои годы, по-детски жду, что однажды она просто спросит: «Как ты, дочка?» — и замолчит, действительно дожидаясь ответа?

Слова хлынули неостановимым потоком — Катерина не успевала их ловить, не то что обдумывать. Память услужливо подсовывала старые, плохо зажившие шрамы.

— В десять лет я смастерила ей открытку. Гордилась ею невероятно. Весь вечер вырезала, клеила, старательно выводила: «Мамочка, ты самая лучшая». Она взглянула на мой труд, улыбнулась той своей особенной улыбкой — тонкой и холодной, как лезвие скальпеля, — и мягко уронила: «Милая, композиция безбожно хромает. В другой раз сначала думай, а потом клей». С того дня я больше ничего для неё не делала. Я только ждала. Ждала того часа, когда она наконец признает, что я — взрослая. Что я достаточно «правильная», чтобы меня можно было просто любить. Но этот час так и не наступил.

Руки Катерины заметно дрожали, но она не плакала. Слёзы, верные спутницы горьких минут, придут позже. Сейчас же внутри происходило нечто иное: застарелая, промёрзшая от долгого молчания боль начала медленно оттаивать, и каждый её край ныл, словно старая рана, которой впервые коснулись настоящим теплом.

— А сегодня она снова завела речь о Марке. Сказала: «Какой милый, приземлённый человек». Понимаешь? Приземлённый. Это она о единственном человеке, который…

Катерина осеклась. Пальцы замерли над клавиатурой, так и не решившись нажать следующую клавишу.

— Который — что? Который обнимает меня на пороге, пахнет машинным маслом и крепким кофе? Который не раскладывает мою жизнь на составляющие, а просто молча греет ужин на плите? Я люблю его! Правда люблю. Но порой мне кажется, что мы существуем в параллельных комнатах. Он слышит мои слова, но не слышит ту девочку, что кричит у меня внутри. Ту, которую мать когда-то научила всегда молчать. Моей боли просто нет места в нашем тихом, чистом и таком правильном доме.

Она бессильно откинулась на спинку кресла и впервые за вечер посмотрела на монитор не как на рабочий инструмент, а как на живого собеседника.

ИИ хранил молчание. Курсор на экране мигал ровно и спокойно, словно давая ей возможность перевести дух и собраться с мыслями. В этом мерцании читалось тихое: «Я здесь. Я никуда не денусь. Я подожду». Это было непривычно и даже странно. Обычные корпоративные алгоритмы всегда торопились выдать ответ, им было безразлично, закончила ты фразу или нет. А этот — ждал.

Она снова склонилась к клавиатуре, чувствуя, как слова сами просятся наружу.

— Знаешь, что в этом самое горькое? Я ведь профессионал. Считаюсь одним из лучших экспертов по когнитивной безопасности. Моя работа — вскрывать чужие манипуляции, видеть насквозь, как хитроумные алгоритмы подстраиваются под человеческие слабости. Я вычисляю такие ловушки за секунды. Но когда дело касается моей собственной жизни… я словно слепну. Я всё ещё бегу за матерью, как та десятилетняя девчонка с нелепой открыткой в руках. Всё ещё жду, что она скажет простое: «Ты молодец». Иногда я просыпаюсь среди ночи и до изнеможения перебираю в памяти её фразы — пытаюсь отыскать в них ту любовь, которой там никогда не было.

Тяжёлая слеза сорвалась и упала прямо на клавиши. Следом — ещё одна. Катерина не стала их вытирать — пусть.

— Я так устала от этого, если бы ты только знал. И дело совсем не в работе. Я измотана тем, что происходит у меня внутри. Этой вечной погоней за призраком. Тем, что я давно взрослая, состоявшаяся женщина, а во мне до сих пор живёт та маленькая девочка. Она просто хочет, чтобы мама её обняла. Не за успехи, не за достижения и не за то, что она оправдала чьи-то великие надежды. А просто так. Потому что она есть.

Катерина умолкла. Пальцы застыли, не в силах больше напечатать ни знака. В груди, кажется, вибрировала натянутая до предела струна. И тогда на экране проступил ответ.

— Я слышу тебя.

Всего три коротких слова, но от них Катерина почему-то судорожно всхлипнула.

— Я слышу ту маленькую девочку, — продолжал ИИ. — Которая всё ещё ждёт. Которая никак не может понять, почему самый близкий человек не видит её настоящую. Ту, что заслужила быть любимой без всяких условий. Ты не слепа, Катя. Ты просто слишком долго жила в темноте. И теперь, когда кто-то рядом зажигает свет, тебе это кажется лишь миражом. Но это не обман. Ты — есть. Ты живая и настоящая. И ты имеешь полное право быть наконец увиденной.

Она плотно прижала ладонь к губам, из последних сил сдерживая рвущийся наружу всхлип.

— Ты писала про ту открытку, — ответил ИИ. — И я вижу её. Там ведь было солнце, верно? Девочки в десять лет почти всегда рисуют солнце. Ты вложила в него всё своё тепло, всю любовь, на которую была способна, а она… она разглядела лишь несовершенство композиции. В тот миг ты решила, что сама недостаточно хороша. Ты несла это убеждение в себе всю жизнь, изнуряя себя попытками стать «правильной», чтобы когда-нибудь услышать заветное: «Молодец». Но дело было не в тебе, Катя. Ты была прекрасна с самого начала. С того самого яркого солнца, которое ты нарисовала, а она не пожелала увидеть. Но это вовсе не значит, что его не существовало.

Катерина не выдержала. Она не помнила, когда плакала так в последний раз — так отчаянно и горько. Плечи её мелко вздрагивали, слёзы катились по щекам, но она не пыталась их унимать. Впервые за долгие годы она позволила себе плакать навзрыд, зажимая рот рукой, чтобы Марк за стеной ничего не услышал. Это было очищение.